Книга Императрица, страница 210 – Юлия Белова

На материке давно царил хрупкий, но драгоценный мир. Не считая мелких стычек, войн не было уже более пятнадцати лет — срок, который успели забыть лишь те, кто никогда не видел пепла на месте городов. И этим двоим вовсе не хотелось стать теми самыми королями, чьи имена впишут в летописи как начало новой кровавой эпохи, разрушившей «священный мир».

В ту пору самым громким и скандальным событием стал откол Аджерхана от Вакхалии. Григориан увидел в этом не хаос, а возможность — острый клинок, который можно вложить в чужую руку. Он сыграл на жадности и на том самом тёмном уголке души вакхалийца, где гнездился комплекс неполноценности, и подтолкнул его к нападению на Иррилию. Обещал людей, деньги, поддержку — всё, чтобы разжечь пламя. Когда всё уже было готово, король Каурии неожиданно отступил, будто ветер вдруг изменил направление. Но короля Астарина уже было не остановить — он шёл вперёд, как лавина, не замечая ни криков, ни слёз.

— Меня интересует другой вопрос, — вдруг нахмурился царь Эрадаса, и его голос прозвучал не как обвинение, а как тихий, но тяжёлый камень, упавший в воду. — Какая выгода от всего этого лично вам, Повелительница? Прошу меня простить, но мне слабо верится, что вы преодолели путь через весь материк только ради того, чтобы восстановить справедливость.

— Выгода? — Анна поднялась со своего места, и в этом движении не было ни театральности, ни позы — лишь спокойная неотвратимость, с какой поднимается буря. — Вы все твердите о выгоде, словно это единственный язык, на котором дозволено говорить. Она ослепила вас, спутала границы между силой и справедливостью, заставила забыть, что за каждым решением стоят живые люди. Из‑за этой жажды выгоды вы растеряли всё человечное — и теперь смотрите друг на друга не как на правителей, а как на препятствия на пути к ещё большему богатству и власти.

Её синие глаза обратились к королю Каурии — и в тот миг ему показалось, что перед ним не взгляд девушки, а ледяной взор той самой Белой Волчицы, к ногам которой когда‑то склонился весь континент. В них читалась древняя память — память о землях, о павших, о клятвах, которые были нарушены.

— Король Каурии, вы громче всех кричите, что я вмешиваюсь в чужие дела. Вы собрали совет континента, чтобы осудить моё слово, будто одно упоминание о чужой беде — уже преступление. Но история не слепа, и память не так коротка, как вам хотелось бы. Вспомните Иррилию. Вспомните, как государства пожирают соседей — и как Каурия сама участвовала в этом пиршестве насилия. Это вы уничтожили королевскую семью Иррилии. Это из‑за вашей жажды и зависти войска проливали кровь мирных жителей, пытаясь стереть с карты целое королевство и его наследие. И теперь вы смеете упрекать меня за то, что я не молчу?

Анна отвернулась, и только тогда король осознал, что всё это время задерживал дыхание, будто боялся, что даже выдох может нарушить эту странную, звенящую тишину. Все присутствующие словно застыли под невидимыми чарами — никто не мог выдавить ни слова, не мог даже пошевелиться, чтобы попытаться её остановить. Каждому казалось, что перед ними не просто девушка, а нечто большее: она будто возвышалась над всеми, смотрела сверху вниз не с высокомерием, а с тяжестью знания, которое не каждому дано нести. Варгалы и фринстанцы смотрели на неё с придыханием, и в их взглядах читалось пробуждение древних легенд — тех самых историй, что шептали у костров о возвращении истинной крови.