Книга Развод с альфой. Лунная аптека для его проклятых волчат, страница 4 – Лия Верес

старым названием оставили висеть только потому, что никому не хотелось тратить время на

демонтаж.

«Лунная аптека».

Так говорили чужие, не понимая смысла. Для них это была странная надпись на потемневшем

дереве, пережиток старого времени. Для Роунов — знак места, где собирали не товары, а

клятвы, имена, защиты, память. Но объяснять это тем, кто произносил название как насмешку,

было бесполезно.

— Как великодушно, — сказала я. — Мне оставляют то, что и так принадлежало моей семье.

Грегор посмотрел на меня с усталостью человека, вынужденного терпеть неудобную женщину.

— Вам также будет выплачено содержание за первый месяц после расторжения брака.

— Не нужно.

На этот раз Корвин нахмурился.

— Веста.

Моё имя из его уст прозвучало резче, чем прежде. В нём появилась не просьба, а приказ

вспомнить правила.

Я повернулась к нему полностью.

— Что, Корвин? Мне следует поблагодарить Совет за месяц милости? Или тебя — за то, что ты

не отобрал у меня стены, которые твой род и так не строил?

По залу прокатилось напряжение. Корвин сделал шаг ко мне, но остановился. Между нами было

несколько метров, годы брака и женщина в светлом платье.

— Это не должно было стать унижением, — сказал он.

Я вдруг почувствовала, как к горлу подступает смех. Нехороший, надломленный, совсем

неуместный. Я удержала его и только покачала головой.

— Тогда у тебя плохо получилось.

В его лице что-то изменилось, но я не стала всматриваться. Не хотела искать трещины там,

где передо мной поставили стену.

Грегор поднял брачный свиток.

— Для завершения расторжения требуется снять знак союза и вернуть ключ дома Арк. После

этого Совет зафиксирует разрыв.

Вот оно.

Три года моей жизни свели к знаку и ключу.

Я посмотрела на брачный обруч на запястье. Когда Корвин застёгивал его, зал был полон света

и голосов. Я тогда волновалась так сильно, что едва слышала слова клятвы. Помнила только его

ладонь — тёплую, широкую, уверенную. Он наклонился ко мне и сказал, что я не останусь одна в

его доме.

Наверное, он не солгал. Тогда.

Просто потом дом стал его, стая — его, решения — его, а одиночество почему-то досталось

мне.

Застёжка поддалась не сразу. Лунная нить, вплетённая в металл, задержала обруч на коже,

словно не понимала, почему я сама размыкаю то, что когда-то приняла добровольно. На запястье

осталась светлая полоска. Я провела по ней большим пальцем и ощутила, как внутри оборвалось

последнее тепло.

В зале стало очень тихо.

Я подошла к Корвину.

С каждым шагом его лицо становилось ближе, и мне приходилось напоминать себе, что это тот

же человек, который однажды укрывал меня своим плащом после первого зимнего совета. Тот же,

кто молчал рядом со мной в ночь, когда пришло письмо о смерти моей матери. Тот же, кто

теперь позволил старейшинам объявить меня ненужной при свидетелях.

Я остановилась перед ним и протянула брачный знак.

Корвин не сразу взял его. Его взгляд опустился на моё запястье, потом вернулся к лицу.

— Веста, — произнёс он уже тише, но тишина эта не была раскаянием. Скорее попыткой удержать

остатки порядка.

— Возьми, — сказала я. — Совет ждёт.

Его пальцы сомкнулись на обруче. На мгновение наши руки почти соприкоснулись, и старая

лунная нить вспыхнула слабым светом. Так коротко, что это могли заметить только мы.