Книга Слепые зоны, страница 14 – Стася Тейн

И вот, когда почва казалась идеально подготовленной, а контакт между нами окончательно окреп, мы наконец решились на этот разговор.

Был тихий воскресный вечер. Мы сидели на кухне у Павла — той самой кухне, где я когда-то впервые переступила порог его дома и где теперь знала каждую чашку, каждую трещинку на столешнице. Пили чай после очередной прогулки. За окном медленно темнело, город зажигал огни, а здесь, в тёплом свете настольной лампы, воздух был пропитан домашним, сытым уютом.

Паша слегка волновался. Я видела, как он крутит в пальцах остывающую чашку, подбирая нужные интонации. Его плечи были чуть напряжены, а на лбу пролегла едва заметная морщинка. Он смотрел на Милу — та сидела напротив, болтала ногами под столом и что-то рисовала в блокноте, который всегда таскала с собой. Казалось, она не замечала нашего напряжения. Или делала вид, что не замечала.

Наконец Паша отставил чашку. Накрыл ладонь дочери своей рукой — большой, тёплой, надёжной. И мягко, глядя ей в лицо, спросил:

— Мил... Послушай. Ты не будешь против, если Майя переедет к нам и станет жить с нами?

Секунда тишины показалась мне бесконечной. Я даже дыхание затаила. Сердце стукнуло где-то в горле, и я замерла, готовая уловить малейшую тень сомнения или протеста на её лице. Может, она просто вежливая? Может, скажет «да», а сама будет плакать ночью в подушку? Может, это просто игра, а на самом деле она не хочет?

Но Мила только светло, открыто улыбнулась — так легко, словно мы спросили её о чём-то совершенно обыденном. Как будто спрашивали, не против ли она, чтобы мы заказали пиццу на ужин.

— Тётя Майя мне очень нравится, пап. Я буду только «за».

Она сказала это просто. Без паузы. Без запинки. Посмотрела на меня — прямо, открыто — и улыбнулась ещё шире. В её глазах не было ни тени притворства. Только тепло. Только искренность.

Я выдохнула. Медленно, глубоко. Напряжение, которое я держала в плечах последние недели, наконец отпустило.

Взрослой женщине внутри меня всё ещё казалось немного странным спрашивать у ребёнка формальное разрешение на взрослую жизнь. Но головой я понимала: для Павла это было принципиально. Это её дом. Её крепость. И так поступить было единственно правильно и по-человечески честно по отношению к девочке, потерявшей мать. Он не мог просто привести меня и сказать: «Теперь она здесь живёт». Он должен был спросить. Он должен был дать ей право голоса. И он это сделал.

Её искренний, как мне тогда показалось, ответ снял последний внутренний блок.

Я расслабилась. Я поверила. Я, кажется, впервые за долгое время позволила себе просто быть счастливой — без оглядки, без глупых страхов, без въедливого внутреннего счёта и ожидания подвоха. Просто быть. Дышать полной грудью и верить, что теперь всё будет хорошо.

И это была моя первая роковая ошибка.

Первые недели после переезда напоминали затянувшуюся эйфорию. Хрупкую и почти неприличную, когда боишься моргнуть — вдруг наваждение рассеется, растает, как утренний туман, и ты снова окажешься одна в гулкой пустоте своей неустроенной жизни. Я ходила по квартире Паши и ловила себя на странном, почти детском ощущении: неужели это всё правда? Неужели это теперь моя жизнь?

Свою квартиру я не стала сдавать. Рука не поднялась — не столько из практичности, сколько из какого-то сентиментального упрямства. Пустить чужих людей туда, где каждый плинтус был выстрадан, где каждая стена помнила мои бессонные ночи над кредитными платежами и словарями, казалось почти предательством. Я просто закрыла её на ключ, оставив за спиной гулкую пустоту и едва уловимый запах свежего ремонта, и перевезла вещи к Паше. Несколько объёмных сумок, коробки с любимыми книгами, словарями и кофейными чашками — всё то немногое, что составляло мой мир.