Книга Слепые зоны, страница 15 – Стася Тейн

И этот мир без сопротивления, без скрипа встроился в их мир. На полках в ванной мои кремы потеснили Пашин лосьон после бритья, на вешалках в прихожей рядом с его куртками появилось моё пальто, а на кухне теперь всегда пахло нормальной домашней едой — не заказной пиццей, не полуфабрикатами из ближайшего супермаркета, а чем-то тёплым, живым, настоящим.

Это было пьянящее, совершенно незнакомое мне чувство. Раньше после тяжёлых синхронов и бесконечных выездных мероприятий я плелась домой на автопилоте — к тишине, холодному одеялу и экрану ноутбука, который заменял мне и собеседника, и собеседование с самой собой. Теперь же я ловила себя на том, что ближе к шести вечера начинаю торопливо поглядывать на часы. Я спешила. Не просто в четыре стены, чтобы упасть лицом в подушку и отключиться до утра, а домой. Туда, где на плите что-то шкворчит, где Паша на ходу целует меня в висок, забирая сумку, а Мила выглядывает из комнаты с неизменной мягкой полуулыбкой:

— Тётя Майя пришла!

И я искренне, всем сердцем верила, что у нас получается настоящая семья.

Вскоре пришло время следующего неизбежного шага — смотрин. Знакомства со старшим поколением семьи Князевых избежать было нельзя, да я и не пыталась. Понимала: это часть его мира, часть его прошлого, и если я хочу быть с ним по-настоящему, придётся пройти и через это.

Бабушки Милы оказались диаметрально противоположными полюсами одной и той же орбиты.

Тамара Борисовна, мать Павла, встретила меня с безупречной, хирургически выверенной вежливостью. Высокая, сухопарая женщина с аккуратной укладкой волосок к волоску и цепким взглядом серых — таких же, как у сына, но напрочь лишённых его тепла — глаз. Она накрыла образцовый стол с тонким фамильным фарфором, подала чай и даже улыбалась, задавая правильные вопросы о моей работе в бюро. Но за каждой её мягкой интонацией сквозила арктическая стужа. Эта улыбка словно стоила ей колоссальных физических усилий: уголки губ приподнимались ровно на столько градусов, сколько требовал приличный тон, а глаза оставались колючими и оценивающими. Она не сделала мне ни единого замечания, не обронила ни единого грубого слова, но в воздухе висело кристально ясное: «Ты здесь чужая. И ты здесь на птичьих правах». Тамара Борисовна держала дистанцию так филигранно, что подойти ближе невидимого барьера было физически невозможно. Я чувствовала себя экзаменуемой, которая никак не может понять, на какой вопрос отвечает неправильно.

Наталья Николаевна, мать покойной Ольги, оказалась совсем другой. Полной, безоговорочной противоположностью.

Она буквально впорхнула в квартиру — шумная, румяная, пахнущая уличным ветром и домашней сдобой. Простая, открытая и невероятно энергичная женщина, она с порога заполнила собой всё пространство. В ней не было ни капли аристократического холода Тамары Борисовны. Наталья Николаевна тут же полезла обниматься, попутно засыпая нас новостями с дачи, громко охая по поводу того, как вытянулась Мила, и безапелляционно вручая мне банку малинового варенья собственного приготовления.

— Вот, попробуй, — заявила она, сунув мне банку в руки так, словно это было не варенье, а по меньшей мере орден. — Сама варила. Малина своя, с дачи, никакой химии.

В её поведении не читалось ни ревности к памяти умершей дочери, ни скрытой злобы. Напротив, она держалась легко, по-родственному просто, и я вздохнула с облегчением, решив, что хотя бы с этой стороны грозовых туч ждать не придётся.