Книга Этикет для убийц и влюбленных, страница 111 – Анна Фицджеральд Хили

— Шляп? – догадывается Эйвери.

— Ой, нет, это не ты, – удивленно отзываюсь я. – Оставайся бесшляпным, пожалуйста, если можно.

— Постараюсь, – смеется Эйвери. – Ну так какое – белое, красное или игристое?

— А что празднуем? – Я сажусь на кровать и принимаюсь сушить волосы. – Я же не могу выбирать вино, не зная повода.

— Повод – ты и то, какая ты потрясающая, – сухо отвечает Эйвери. – И то, что я худший в мире мастер по комплиментам.

— Тогда белое вино. Кислое, в самый раз для покаяния. Когда выпьем?

Сердце трепыхается в такт движению моих ног, крутящих педали велосипеда. На языке тагалог это называется kinikilig – «смесь бабочек в животе и гусиной кожи при романтическом возбуждении». Когда я подъезжаю к Вебстер-коттеджу, туман потихоньку окутывает спящие дома и рыбацкие лодки, усеивает блестящими капельками мой наряд. На мне платье с облегающим лифом, застегивающимся спереди на пуговицы, и плиссированной юбкой чуть выше колена. Под платьем черный кружевной комплект в тон – я наконец-то срезала с него ценник.

Сам Вебстер-коттедж погружен во тьму, но в саду горят газовые фонари. Янтарные огни мерцают над рядами нарциссов и тюльпанов, тянущимися к пристани. Здесь туман уже гуще. Он приглушает шаги и моих туфелек по дощатому настилу, и яхтенных туфель Эйвери, идущего ко мне. На нем джинсы и вязаный белый кардиган поверх кашемирового джемпера с круглым вырезом, который так идет ему, песочного цвета волосы чуть растрепаны. Охваченная странным смятением, я останавливаюсь на полпути.

— Привет, – тихо произношу я.

— Рад тебя видеть, – отвечает он со сдержанной улыбкой. Когда он помогает мне забраться на борт, по моей руке будто пробегает электрический разряд.

На скамейках сложены одеяла, бутылка с парой бокалов и букет лютиков. Под мягкий плеск воды Эйвери откупоривает вино. Он кажется таким напряженным, стоя на палубе в своем красивом белом кардигане и застенчиво улыбаясь. Неужели он взволнован еще сильнее, чем я? И это вселяет в меня надежду, потому что означает, что ему не все равно.

Он протягивает мне бокал, и мы чокаемся. У белого вина горько-сладкий вкус, и именно так я себя и чувствую сейчас.

— Нравится? – Эйвери с любопытством смотрит на меня. – Это «Батар-Монтраше».

— Очень вкусно. – Я внимательно разглядываю его поверх ободка бокала.

— Описание довольно забавное. – Он отбрасывает волосы с лица и достает из кармана листок бумаги. – «Изысканное^[47], но в то же время пикантное вино с утонченной бархатистой текстурой. За его юношеской суровостью скрывается огромная внутренняя сила. Букет ощущается не сразу, но постепенно раскрываются нотки дубовой листвы, а свежие яблочные ноты завершают композицию».

Я хохочу:

— Господи, прямо поэма! Это кто такое написал?

— Это самая глупая вещь, которую мне доводилось читать. Решил с тобой поделиться.

— Что тебя сильней зацепило? – Я смотрю на него, сияя. – Моя «юношеская суровость» или то, что у меня «утонченная текстура»?

— «Нотки дубовой листвы», конечно, – отвечает он. – К стыду своему, я никогда не отличался особенно утонченным вкусом.

— Какой конфуз, – замечаю я, облокачиваясь о борт лодки. Кошусь на Эйвери и тут же отвожу взгляд, чтобы не подумал, будто я на него пялюсь. До этого мига я и не осознавала, как сильно соскучилась по нему.