Книга Этикет для убийц и влюбленных, страница 52 – Анна Фицджеральд Хили

Я едва не захлебываюсь шампанским.

— Ты невыносим!

— Ты еще хуже. – Он сворачивает налево и показывает мне библиотеку. Резные книжные полки из орехового дерева тянутся до сводчатого потолка, их заполняют тома в кожаных переплетах с нетронутыми корешками.

— У нас здесь есть первое издание Одюбона, – подмигнув, сообщает Эйвери.

Я присаживаюсь на блестящий диван «честерфилд» и любуюсь серебряными произведениями искусства, сверкающими в свете множества марокканских ламп.

Затем наступает черед галереи. Солнечный свет струится по стене, которая увешана написанными маслом пейзажами и маринами, – объективно они хороши, но в то же время так же бездушны, как и все, что их окружает. В углу стоит мольберт с закрепленным на нем холстом.

— Моей матери была необходима студия, – поясняет Эйвери, пока я разглядываю пустой холст – пожалуй, самое лучшее, что есть в доме. – Она всем представляется художницей, но, насколько я знаю, в жизни ничего, кроме собственного лица, не нарисовала.

— Все это слишком обыденно, – бормочу я, потягивая шампанское. – А как насчет дорожки для игры в кегли или убежища на случай ядерной атаки?

— Кладовая дворецкого пойдет? – предлагает Эйвери.

Я останавливаюсь, ухватившись за дверной косяк.

— Что-что ты сказал?

— Кладовая дворецкого.

— Показывай.

Кладовая дворецкого – это опрятная маленькая комнатка, пахнущая сосновой хвоей, с полками от пола до потолка, уставленными гранеными стеклянными кувшинами и графинами с ликерами всех мыслимых оттенков. За лесенкой на колесиках прячется бежевый телефонный аппарат. В вазе источают тонкий аромат листочки розмарина и мяты, в хрустальной чаше лежат лимоны.

— То есть дворецкий – это такой бармен? – уточняю я.

— Думаю, Хейес и эту премудрость изучал в академии.

Я ставлю бокал шампанского на медную столешницу. Здесь все настолько совершенно, что так и подмывает устроить погром.

Руки у меня потные от августовской жары, и когда я провожу пальцем по одному из застекленных шкафчиков с антиквариатом, Эйвери замирает. Я тут же нацеливаюсь на следующий.

— Дорогая, поаккуратней. Не надо огорчать Хейеса. – Рука Эйвери пытается остановить меня, я разворачиваюсь – и наши взгляды встречаются, когда его пальцы обхватывают мои.

— А может, это огорчает тебя? – возражаю я, поглядывая на хрустальную вазу, и передразниваю его среднеатлантический акцент: – Дорогая! Не устраивай сцен! Это огорчит прислугу!

Эйвери морщится:

— Непохоже получилось.

— Дорогая, постарайся хоть немного соблюдать приличия…

— Ты утрируешь мой говор! – И он с ухмылкой выпускает мою руку.

То ли это триумф от того, что я что-то испачкала в Вебстер-коттедже, то ли так действует легкий аромат лосьона Эйвери – дразнящий запах морского мха, песка и шалфея, – но в конце концов я поддаюсь искушению и делаю это.

Его губы теплые и мягкие. Нежные, но решительные. Головокружительный контраст. Я закрываю глаза, растаяв от его поцелуя^[18]. Сколько месяцев я думала об этом. Ждала, мечтала, покупала откровенное белье, и…

Эйвери отступает на шаг и подносит руку к губам с выражением… удивления? Изумления? Да какое там – ужаса! Я заливаюсь краской, поняв, что этой ошибкой выдала себя. Сдержанность Эйвери была порождена вовсе не куртуазностью или застенчивостью – ему просто неинтересно. Я заляпала шкаф и поцеловала парня, которому не нравлюсь. Я – худший кошмар любого хозяина.