Книга Лечение измены от полковника, страница 63 – Елена Ткачева

Он замолчал. Дышал тяжело, рвано. Надежда видела, как дрогнула повязка на его груди — он хотел бы сесть, но тело не позволяло. Она молча подвинулась ближе, не касаясь, просто — чтобы он чувствовал, что она рядом.

— Восемьсот тысяч, — повторила она тихо. — Ради восьмисот тысяч он...

— Не ради денег, — перебил Громов. Голос стал глуше, но жёстче. — Ради того, чтобы не сесть. Тюрьма для него хуже смерти. Он не из тех, кто умеет сидеть.

Надежда сидела неподвижно, и единственным звуком в палате оставался мерный писк монитора. Восемьсот тысяч. Сумма, за которую Макар — Макар, который ходил с ней по магазинам, который выбирал шторы в гостиную, который смешил её пошлыми шутками на кухне поздно вечером, — продал чужую жизнь. Нет, не так. Он не продавал. Он рассчитывался. Расплачивался за свою шкуру, и Громов был просто препятствием, которое нужно было убрать с дороги. Как списанную деталь. Как неисправный механизм.

— А та женщина, — услышала она свой голос, и он прозвучал чуждо, будто принадлежал кому-то другому. — Его... с которой он...

Она не смогла закончить.

— Это тоже было не просто так, — сказал он тихо. — Тарасов не из тех, кто заводит связи на стороне ради связи. Ему нужна была страховка. Человек, который подтвердит, если понадобится, что был с ним.

Надежда закрыла глаза. Вот, значит, как. Измена тоже была деталью схемы. Не страсть, не увлечение, не усталость от брака — деталь. Мелочь. Она вспомнила, как Макар однажды вернулся домой поздно, пахнущий чужими духами, и объяснил это проверкой а участке. Она поверила. Она всегда верила, потому что не знала, как выглядит ложь, когда её произносит человек, с которым ты делишь постель. Теперь знала. Ложь выглядит как обычный вечер. Как чай. Как вопрос «как прошёл день».

Громов кашлянул — сухо, болезненно, — и монитор снова ускорился. Надежда открыла глаза и потянулась к стакану с водой на тумбочке. Он взял его сам — пальцы чуть дрожали, но держали крепко, — сделал глоток и вернул стакан ей. Этот маленький жест — не помощь, а доверие — отозвался в груди чем-то тёплым и горьким одновременно.

— Валерий, — сказала она, и голос дрогнул наконец, один раз, как струна, которую отпустили. — Он знал про нас? Про то, что мы...

Она не договорила, но Громов понял. Он помолчал, и желваки на его скулах обозначились так резко, что повязка на шее чуть сдвинулась.

— Не знаю, — ответил он честно. — Но если знал — тогда у него было два повода. И один другого не лучше.

Два повода. Надежда повторила это про себя, и слова легли внутрь тяжело, как камни на дно. Один — коррупция, страх трибунала, восемьсот тысяч, которые разрослись в приговор. Второй — она. Если Марат знал, если видел, если понял раньше, чем она сама, — тогда авария была не просто устранением свидетеля. Тогда это было ещё и то, чему она не могла подобрать названия, потому что слово «ревность» было слишком мелким для того, что Марат сотворил.

Громов смотрел на неё, и она видела: он отдаёт ей эти слова не потому, что хочет ранить. Он отдаёт их, потому что больше не может нести один. Восемь лет службы, рапорт, авария, больничная койка — он нёс это в одиночку, и сейчас, в сером утреннем свете, с повязками и трубками, он выглядел как человек, который наконец поставил тяжёлый ящик на полку и разогнул спину.