Книга Лечение измены от полковника, страница 61 – Елена Ткачева

Дверь палаты открылась в половине девятого — Надежда знала, потому что смотрела на часы над дверью, не отрывая взгляда от стрелок, пока те ползли по циферблату с мучительной медленностью. Котов вошёл без стука, и она подумала, что майор из тех людей, которые стучат только тогда, когда им это выгодно. Он был в форме, свежей, выглаженной

— Полковник, — кивнул он Громову, потом перевёл взгляд на Надежду и задержал его на секунду дольше, чем следовало. — Надежда Юрьевна.

— Майор, — ответила она, вставая со стула. — Мне нужно с вами поговорить. До того, как вы начнёте свой разговор с полковником.

Котов чуть прищурился. Она видела, как он быстро перебрал в голове варианты — отказать, спросить, предложить отложить — и в итоге выбрал молчание. Майор кивнул в сторону коридора и вышел первым. Надежда обернулась к Громову. Он смотрел в потолок, не поворачивая головы, но она заметила, как едва заметно дрогнули его пальцы поверх одеяла.

В коридоре было пусто и пахло хлоркой и остывшим чаем из автомата у лестницы. Котов остановился у окна, скрестив руки на груди, и выжидающе посмотрел на неё. Молчал. Не помогал, не подсказывал, не пытался угадать. Ждал.

— Третьим человеком, который знал маршрут в то утро, — сказала Надежда, и голос её прозвучал ровнее, чем она ожидала. — Вы ведь уже проверяете Марата Тарасова.

Котов не вздрогнул. Не изменился в лице. Только чуть сузил глаза — и то на долю секунды, как человек, который ожидал этого вопроса, но не ожидал, что он прозвучит так рано и так прямо. Он молчал так долго, что Надежда уже успела услышать, как где-то в глубине коридора гудит старый холодильник с медикаментами и скрипнет половица под чьей-то ногой.

— Откуда вы знаете про третьего? — спросил он наконец, и голос его был ровным, профессионально нейтральным, как протокол.

— Громов сказал, что маршрут знали трое. Водитель, дежурный и кто-то, с кем он работает. Марат работал с ним , был его замом. И он знал расписание — это точно.

Котов разжал скрещённые руки и положил ладонь на подоконник. Посмотрел в окно — на серое утреннее небо, на пустую асфальтовую площадку, где стояла одна-единственная санитарная машина с красным крестом на борту. Потом повернулся к ней, и в его взгляде впервые за всё время появилось что-то, чего она раньше не видела: не сочувствие, нет, — скорее, усталое признание того, что она имеет право знать.

— Мы проверяем всех троих, — сказал он. — Это стандартная процедура. Но если вы спрашиваете меня напрямую, Надежда Юрьевна, — да. Тарасов в списке. И не в конце.

У неё перехватило дыхание. Она ждала этого — готовилась к этому всю ночь, выстраивала слова, подбирала аргументы, — но услышать вслух оказалось иначе. Не как догадку, не как подозрение, а как факт, произнесённый майором в выглаженной форме, стоящим в больничном коридоре с запахом хлорки. Факт, который означал, что человек, с которым она прожила сколько лет, не просто изменил ей с другой женщиной — он, возможно, пытался убить человека, который лежал сейчас в палате, подключённый к аппаратам.

— Доказательства? — спросила она, и голос не дрогнул — она не позволила ему дрогнуть.

— Пока работаем, — ответил Котов, и в этих двух словах было столько всего, что Надежда вдруг поняла: он не скажет ей больше, чем должен. Не потому что не доверяет, а потому что понимает — если она знает слишком много, она становится опасной. Не для следствия. Для себя.