Книга Без права на отказ авторитету, страница 64 – Ася Любич

— А если я скажу «нет»? — шепчет она и прячет лицо у меня на шее.

Не флиртует. Проверяет. Я чувствую, как она замерла и ждёт, как будто стоит на краю сцены и не знает, есть ли внизу оркестровая яма.

Внутри всё рвётся по старой привычке: схватить, увезти, решить за неё. Я медленно разжимаю пальцы и убираю руку.

— Тогда я встану и уйду. А завтра приду снова. С гранатовым соком.

— Ты его даже нюхать не можешь.

— Значит, буду держать на вытянутой руке.

Она смеётся мне в шею, тихо, почти беззвучно, и я чувствую, как её плечи наконец расслабляются.

— Это и есть твой ответ? — спрашиваю я.

— У меня было много времени для этого. Много времени, чтобы понять: вместо того чтобы быть гордой, я наконец могу стать счастливой. С тобой.

Несколько месяцев спустя

— Нормальный он мужик у тебя, — говорит Лида, медленно покачивая на руках Ромку. Роды начались на генеральной репетиции. Лида уже месяц как привезла детей у меня погостить. И мама теперь возится со всеми.

Саша был в столице. У министра. С выключенным телефоном, потому что у министра так положено. Мама звонила ему двадцать три раза, я потом видела список вызовов. Последние десять — с интервалом в минуту.

Схватки шли девять часов. Я думала, что знаю про боль всё. Про унижение, про предательство, про поезд, который уходит, а ты остаёшься на перроне. Ничего я не знала. Эта боль была совсем другой. Она не спрашивала, кто ты и сколько стоишь. Она просто делала свою работу. В какой-то момент мне показалось, что всё. Что силы кончились и сейчас я просто закрою глаза и позволю боли меня забрать.

И тут дверь родзала распахнулась так, что какая-то железная штука с грохотом улетела в угол.

Он был в мятом халате, который не сходился на плечах, и в голубой одноразовой шапочке, которая сидела на его голове как панамка на медведе. За его спиной причитала акушерка, что посторонним нельзя. Он даже не обернулся.

Великий и ужасный Бауэр. Человек, который держал пистолет у виска мэра. Стоял в дверях, тяжело дыша, сжав кулаки, и я видела, как он ищет глазами, кого тут ударить. А ударить было некого. И заплатить некому. И приказать. Впервые в жизни он оказался там, где вся его сила ничего не стоила.

Он подошёл и просто взял меня за руку.

Рука была горячая, сильная, цепкая. И она дрожала.

— Только попробуй сдаться, Лисовская, — сказал он хрипло. — Я тебе потом всю жизнь припоминать буду.

Я бы засмеялась, если бы могла. Вместо этого я вцепилась в него так, что у него хрустнули пальцы. Он даже не поморщился. Не говорил никаких красивых слов, не обещал, что всё будет хорошо. Просто дышал со мной в один ритм, громко и нелепо, потому что акушерка сказала «дышим», а он привык выполнять приказы, когда не знает, что делать.

А потом закричал Ромка.

Зло, громко, обиженно, будто его тоже никто не спросил, хочет ли он на эту сцену. И я увидела то, чего не видел никто. Ни министры, ни мэры, ни люди с пистолетами под столом. Как у Александра Сергеевича Бауэра дрожит подбородок.

— Папа, пуповину резать будете? — спросила акушерка, уже совсем другим тоном.

Он посмотрел на меня. Не на неё, не на ребёнка. На меня. Как будто спрашивал разрешения. Впервые за всё время, что я его знаю.

Я кивнула.

И человек, который когда-то сказал мне «Улыбайся, сука», взял ножницы так осторожно, будто они были стеклянные.