Книга Уездные тайны или провинциальный детектив, страница 5 – Диана Курамшина

Слишком быстро. Я нахмурилась – нет, так быть не должно. Пузырьков прибавилось. Отступила на полшага – и тут услышала тихое шипение. Совсем негромкое. Но в лаборатории такие звуки ловишь мгновенно.

— Чёрт.

Потянулась к вытяжке, одновременно опуская створку – и сделала это слишком резко, задела локтем стойку. Стекло коротко звякнуло, из пробирки поднялось лёгкое облачко. Даже не облачко – едва заметная прозрачная струйка, похожая на пар.

Задержала дыхание, но поздно. В горле резануло так, будто вдохнула раскалённые до бела иглы. Дёрнулась назад, ударилась бедром о стол, потянулась к аварийной кнопке – и пальцы не послушались. Вот тут стало по-настоящему страшно. Не из-за боли – боль я понимала. А вот почему вдруг перестали слушаться руки – этого я не понимала.

— Аня! – Собственный голос показался чужим – низким, сорванным.

Девушка обернулась, её лицо мгновенно изменилось.

— Ирина Сергеевна?..

— Не подходи... Вытяжку… Левина… Быстро…

На длинные фразы воздуха уже не хватало. Грудь сдавило и вдох получался коротким, мелким, совершенно бесполезным. Но перед глазами всё оставалось удивительно чётким.

Аня побледнела, ручка выскользнула у неё из пальцев и упала на пол. На металлической столешнице дрожало отражение лампы. На экране прибора спокойно сменяли друг друга цифры. Почему-то именно это раздражало сильнее всего. Прибору было всё равно.

Кажется, я всё-таки нажала кнопку… или Аня – взвыла сигнализация. Резкий звук ударил по ушам. В коридоре закричали, почти сразу раздался топот. Надо было отойти от стола. Сесть. Лечь. Сделать хоть что-нибудь из того, что я сама сотни раз велела другим делать в экстренной ситуации.

Шагнула к двери и едва не упала, ноги стали ватными. Нет – даже не ватными. Чужими. Самое страшное началось чуть позже, когда осознала: воздуха не хватает... И всё остальное перестало иметь значение. Исчезли пробирки, журнал, Карташов, Левин. Осталось только одно: вдохнуть... ещё раз… ещё...

Дверь распахнулась – внутрь ворвался кто-то в маске. Кажется, Левин. За ним ещё двое. Они что-то кричали, но слова уже рассыпались на отдельные звуки. Меня подхватили под руки, и я пыталась объяснить – про реакцию, про образец, про журнал, про то, что ничего нельзя выбрасывать… Язык не слушался почти так же, как пальцы.

— Там… – удалось выдохнуть мне. – В ткани… лёгкого…

— Тихо. Не говори. – Кто-то придерживал мне голову.

Почувствовала холод. Пол… Значит, меня уже уложили. Как именно – не помнила. Надо мной горели лампы. Обычные лабораторные, белые и безжалостные. Я много раз смотрела на чужие лица сверху, в этом самом свете – на мёртвых, на тяжело больных, на тех, кому уже ничем не поможешь. Снизу всё выглядело иначе.

Горло горело, грудь будто стянули ремнём. Меня трясло… или это двигались носилки. Потолок поплыл над головой, потом двери. Красная полоса на стене… чьё-то лицо… ещё одно…

— Возможно, ингаляционное… – неожиданно разобрала я чьи-то слова.

Хотелось сказать: да, очень похоже... Но эта мысль почему-то показалась смешной.

Сознание вело себя странно: то проваливалось куда-то в тёмную глубину, то вдруг возвращалось – резко, почти болезненно, и на несколько секунд всё вокруг становилось пугающе ясным.

В один из таких просветов я почему-то подумала о матери. Не о пробирке. Не о Карташове. Даже не о том, успели ли сохранить образец. О матери. Она опять окажется права. Вот что было обидно. До смешного, до нелепости обидно.