Книга Уездные тайны или провинциальный детектив, страница 8 – Диана Курамшина

На висках выступил холодный пот.

Нет. Нет, погоди. Не надо сейчас устраивать истерику, Ирина. Ты сама сотни раз видела людей после наркоза, гипоксии, интоксикаций, тяжёлых травм. Сознание умеет выкидывать такие номера, что любой режиссёр позавидует. Поэтому – факты. Только факты.

Я зажмурилась, заставила себя сделать медленный вдох и принялась мысленно проверять собственную личность, почти как на медицинском осмотре.

Ирина Миронова, сорок два года. Судебно-медицинский эксперт. Последнее дежурство – лаборатория. Исследование образца лёгочной ткани. Потом утечка или реакция, шипение, резь в горле, сигнализация. Дальше – провал.

Память была на месте. Значит, оставался один… совершенно пустяковый вопрос: какого чёрта у меня чужие руки?

Я поднесла правую ладонь почти к самому лицу и долго смотрела на основание большого пальца, надеясь, что темнота просто мешает разглядеть нужное.

Нет. Шрама не было. Тонкий белёсый след оставался у меня с девяти лет – память о том чудесном дне, когда я решила открыть консервную банку без открывалки и продемонстрировала уровень логики, достойный будущего лауреата премии Дарвина. Шрам никуда не мог исчезнуть. Он был со мной тридцать три года. А на этой руке его не было.

Пальцы сами поднялись к лицу. Я ощупала лоб, провела по бровям, щекам, носу, подбородку, и с каждым прикосновением сердце билось всё чаще, потому что даже на ощупь всё оказалось неправильным. Скулы выше и уже. Подбородок другой. Кожа тонкая, гладкая. Волосы, упавшие на плечо, были длинными, тяжёлыми и спутанными. Я схватила прядь, и уставилась на неё так, будто цвет волос мог объяснить происходящее. А они были светлее моих. Намного.

— Нет… – едва слышно сорвалось с губ.

От собственного голоса меня передёрнуло сильнее, чем от холода. Хриплый, слабый, но высокий – молодой женский голос, в котором не было моего привычного низковатого тембра. Я схватилась за горло, пальцы наткнулись на тонкую шею, под кожей бешено дёрнулась жилка. Потом, уже не слишком соображая, что делаю, я оттянула ворот сорочки и посмотрела вниз: маленькая грудь, хрупкое тело, которому до моего прежнего было слишком далеко.

На несколько секунд я просто перестала дышать. Психоз… Вот пусть будет психоз… Кома, галлюцинация, последствия отравления, повреждение мозга – да что угодно, лишь бы диагноз существовал в нормальном мире, где его можно записать в историю болезни, обсудить на консилиуме и потом вечно краснеть перед коллегами. Вот только галлюцинации, насколько мне было известно, редко уделяют столько внимания мелочам.

Доска подо мной холодила бёдра даже сквозь ткань. Рубаха тёрлась о колени. В углу размеренно капала вода – кап… кап… кап… От стены тянуло сыростью, а где-то совсем близко что-то тихо заскреблось и тут же затихло, словно мышь тоже прислушивалась и пыталась решить, стоит ли знакомиться со странной соседкой.

Я сидела посреди тёмного незнакомого помещения… в чужой ночной рубахе… и, судя по всему… в чужом теле…

Целиком эта мысль в голове не укладывалась. Поэтому я сделала то, что всегда, когда передо мной оказывалась задача, слишком большая, чтобы охватить её разом: начала разбирать невозможное по частям.

Где я?

Не больница – очевидно. Не морг, не моя квартира, и вообще вряд ли современное здание, потому что вокруг не было ни пластика, ни бетона, ни электрических проводов, ни одного привычного предмета.