Книга Время ветра, время волка, страница 217 – Каролина Роннефельдт

Мысли Бульриха обратились к одинокому кротовому холмику, который появился в бледном свете на пустой лужайке, окаймленный грозной тенью леса. Не хотел ли предок пастухов мысленно продолжить Глубокий разлом, когда выкладывал ряд камней от опушки леса до колючей живой изгороди, и не отсюда ли взялись эти валуны? Бульрих так глубоко погрузился в раздумья, как будто стоял где-то неподалеку от Зеленого Лога, намереваясь сделать наброски для новых карт, и не было занятия более важного, чем это. В следующее мгновение он споткнулся о камень и пришел в ужас.

Елки-поганки и черные мухоморы! Клубящийся, будто дым, коварный туман не оставлял его в покое. А как иначе объяснить то, что он только сейчас вспомнил об одиноком зове, прозвучавшем снова и явно гораздо ближе?

«Неудивительно, что я все забыл, провалившись в эту ужасающую расщелину», – подумал Бульрих.

Неизвестное создание, вероятно, сделало крюк и теперь дожидалось его в центре поляны, потому что хриплый голос доносился оттуда. Такой же хриплый, как раньше? Этого старый картограф вспомнить не мог, даже ради святых пустотелых трюфелей. Но вот в памяти всплыли две черные птицы в грозовом небе, за полетом которых он с тоской следил от сторожки Краппа, пока те не скрылись в облаках за Сверлянкой. Рядом с ним тогда была Хульда, за ней на кучерском сиденье Гортензия и бедный племянник, которого, как и прочих, Бульрих оставил далеко и давно, в прежней жизни, в мире, откуда ушел.

Впереди отчетливо каркнул ворон, притаившись в непроглядной черноте, в тени темных деревьев, – крик его пронзил воздух, прорвался сквозь пелену снежных хлопьев. Неподалеку отозвался второй ворон.

Бульрих замер и прислушался, не в силах не вздрогнуть. Первая ночь зимы – и вороны перекликаются, будто совы, при восходящей луне. Бледное ночное светило серебрилось в тумане над глубокой расселиной, пролегавшей между холмами и пустошью, между светом и тьмой, в этот час, разделявший осень и зиму.

И пусть темные земли по ту сторону разлома были пустынны, по ним бродили тени. Тени, которые в определенное время года обретали тела и пересекали границу. И сейчас, возможно, именно они сидели у костра вдали, как бездомные путники: ночью ведь нужно отдыхать, если ты пришел издалека и долго бродил, пусть по лесу столь же сумрачному, как и родные земли.

«К несчастью, тень того мира веет над холмами, – подумал квендель. – Я чувствую ее. Вижу. И не только во сне. Вот только не знаю, сплю я или бодрствую. И не помню, кто я и где бывал. – Тут Бульрих встряхнулся. – Ну нет, дорогой Шаттенбарт, к счастью, все не так», – мысленно произнес он, а потом добавил вслух, чтобы уж наверняка не забыть:

— Ты очнулся, не спишь и помнишь, кто ты и кто ждет тебя там.

Отойдя от Глубокого разлома, он постучал тростью Йордис по земле перед собой, проверяя, нет ли где других расщелин и ям, скрытых под снегом, которого насыпало по щиколотку. Бульрих направился к опушке леса, к небольшому костру, который пылал, отбрасывая теплое красноватое свечение в синем от холода воздухе.

«Не торчи я посреди Сумрачного леса, костер показался бы уютным и манящим», – подумал квендель, чувствуя, что сердце бьется гораздо спокойнее, чем ему казалось.

До огня Бульрих дошел быстро. Поколебавшись, он шагнул в круг яркого света.