Книга Исцеление вечности, страница 5 – Джули Кагава

Я прищурилась, вспомнив последнее видение.

Мое горло саднит от крика.

Прошлой ночью он себя не сдерживал. Он и раньше забавлялся со мной лишь для того, чтобы показать, как далеко простирается его бесноватая злоба. Но прошлой ночью свое лицо показал истинный демон. Он хотел побеседовать, пытался заставить меня говорить, но я не собирался делать ему такого одолжения. И он заставил меня кричать. В какой-то момент я опустил глаза на свое тело — я был подвешен к потолку, точно кусок разделанного мяса, — и удивился тому, что до сих пор жив. Никогда еще я так не жаждал смерти. В аду точно не будет хуже. Призывая на помощь все свои умения или, возможно, все свое безумие, Саррен старался не позволить мне умереть, а я, в свою очередь, изо всех сил стремился расстаться с жизнью.

Сегодня, однако, он странно безучастен. Я проснулся, как просыпался бессчетное число раз до этого, подвешенный за руки к потолку, мысленно готовясь к скорому мучению. Голод — живое существо, оно пожирает меня, и это само по себе пытка. Кровь теперь видится мне повсюду: капает с потолка, просачивается под дверь. Избавление недостижимо.

— Все без толку.

Его шепот раздается в темноте. Саррен стоит в нескольких футах от меня, смотрит пустым взглядом, на его бледном лице — паутина шрамов. Прошлой ночью его глаза сверкали огнем, он вопил и кидался на меня, требуя говорить, ответить на его вопрос. Сегодня его опустошенное лицо пугает меня сильнее, чем его гнев.

— Все без толку, — шепчет он снова, качая головой. — Вот он ты, только руку протяни, и все равно я ничего не чувствую. — Он делает несколько шагов, касается моей шеи длинными костлявыми пальцами, испытующе смотрит. У меня нет сил отпрянуть. — Твои крики, что за чудесная песнь. Я годами воображал, как услышу ее. Твоя кровь, твоя плоть, твои кости — все это я представлял себе. Как буду тебя ломать. Пробовать тебя на вкус. — Он проводит пальцем по моему горлу. — Я заполучил тебя, я мог разломать тебя, вскрыть, чтобы увидеть гнилую душонку, которая скрывается в этой оболочке из мяса и крови. Это должен был быть великолепный реквием.

Он отступает, на лице у него почти отчаяние.

— Но я ничего не вижу. И не чувствую… ничего. Почему? — Развернувшись, он подходит к столу, где поблескивают в темноте десятки острых инструментов. — Я что-то делаю не так? — бормочет он, поглаживая их кончиками пальцев. — Разве он не должен заплатить за то, что сделал?

Я закрываю глаза. «За то, что сделал». Саррен имеет право ненавидеть меня. За то, что я сделал, за то, в чем повинен, — за это я заслуживаю всех тех пыток, что он на меня обрушивает. Но пытки ничего не исправят. Они не положат конец тому, что я начал.

Словно прочитав мои мысли, Саррен поворачивается — глаза его снова блестят. Они горят нестерпимым пламенем — я вижу за ним острый ум и безумие и впервые сквозь невыносимую боль ощущаю, как во мне поднимается страх.

— Нет, — медленно шепчет он, словно потрясенный, словно пелена внезапно спала с его глаз. — Нет, теперь я понимаю. Я понимаю, что́ должен делать. Не в тебе источник пагубы. Ты был лишь предвестником. Весь мир охвачен гниением, разложением и мерзостью. Но мы это исправим, старый друг. Да, мы это исправим. Вместе.

Его рука зависает над столом, берет предмет в углу. Он не сверкает, как остальные, — он не металлический, не отполированный до блеска. Он длинный, деревянный, грубо обструганный с конца.