Книга Повелитель Стихий. Том 3, страница 52 – Ярослав Сай, Сергей Полев

Ну что ж, эларии. Ждите в гости. Надеюсь, окажете мне теплый прием.

Три дня по линии, которую принцесса провела на моей карте пальцем, убедили меня в одном — чертить линию и ехать по ней — разные ремёсла. На бумаге маршрут выглядел просто, дуга на юг через две гряды. В жизни дуга обернулась чередой распадков, где «Рысёнок» то зарывался лыжами в рыхляк, то полз по насту боком.

Центурион дорогу переносил лучше меня. Барс занял пассажирскую скамью, свернулся посреди неё и покидал пост только ради еды. За месяцы в Вардисе он вымахал с добрую кошку, и в рукавицу, куда помещался прошлой зимой, теперь не влезла бы и его наглая морда. На кочках он приоткрывал один глаз и одаривал меня взглядом, полным укоризны. Мол, за что купил права, за то и езжай.

— Между прочим, тебя сюда никто не звал, — напомнил я ему в очередной раз.

Ноль внимания.

Упиралась линия в отметку у первой гряды. Сиврен. Дом принцессы. Дальше линия уходила на юг, к источнику, но туда меня должны были отвести за руку — чужие земли, чужие правила. Вряд ли местным понравится присутствие человека на их территории, даже с позволения важной персоны.

Подъём к первой гряде начался под вечер. Солнце цепляло зубцы хребта, тени в распадках налились синим, и на кромке гребня, там, где закат подсвечивал снег розовым, я разглядел силуэты.

Стоят. Не двигаются. Всего двенадцать.

Под каждым что-то большое и низкое, будто какие-то звери. Всадники, значит.

Сбросил ход, дал «Рысёнку» дойти до плешины без застругов и заглушил двигатель сам. Первым.

Одно дело, когда путника останавливают, и совсем другое, когда путник останавливается по собственной воле, а потом уже у него пытаются узнать, что он тут забыл. На гостеприимство я не особо надеялся.

До сих пор все эларии, которых я встречал лично, ходили пешком. Штурмовая группа в Дейморе шла на своих двоих, засада у пика Смерти лежала в сугробах. А тут дюжина верховых.

Патруль. Думаю ни кем иным этот отряд быть не мог.

Я выбрался из кабины, прикрыл дверцу, чтобы не выстужать барса, и встал у машины. Открыто, руки на виду, лицо доброжелательное. Ну, насколько умею.

Гребень пришёл в движение. Двенадцать силуэтов перевалили кромку и потекли вниз по склону, разворачиваясь на ходу широким полумесяцем. Снег под лапами зверей даже не скрипел.

Кольцо сомкнулось метрах в десяти, и я пустил нить воли работать. В сумерках глазами много не возьмёшь, а нити на сумерки плевать — двенадцать пятен живого тепла, под ними двенадцать покрупнее, а трое на левом краю стоят чуть впереди прочих.

Эти трое мне и не нравились. У крайнего по наручу пополз лёд, тонкой коркой наплывая на кисть.

Ездовые звери оказались барсами. Серо-дымчатые, размером с доброго быка. Сёдла низкие, почти лежачие, упряжь белая, под цвет одежд всадников.

Ближний всадник тронул зверя вперёд, остановился в трёх шагах и одним движением подбородка осадил тех, троих. Лёд с наруча убрался.

Молодой. Лицо гладкое, без единой морщины, в белых волосах ни следа инея, и двигался он резко, без стариковской экономии в суставах. Поверх белых одежд нагрудник голубоватого льда, такие же наручи.

Лёд у них тут явно вместо железа: доспех не мерцал и не таял, и выглядел более чем внушительно.

Взгляд цепкий и злой, как у человека, которого в конце смены выдернули на вызов.