Книга Двадцать два несчастья – 3, страница 29 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

— Значит, нужно к другим специалистам ее сводить, — сказал я, — или пригласить платного врача на дом.

— Слышь, Серега, — с надеждой посмотрел на меня Брыжжак, и я сразу понял, что сейчас будет просить. — А может, ты сам ее глянешь сперва, а?

— Да как же я гляну? — удивился я. — Эдуард! Ну что ты такое говоришь! Я же хирург, а не психиатр. А тебе ее к специалисту показать надо.

— Но ты же в этой своей… как там ее… академии медицинской… все же предметы учил? — не унимался сосед, цепляясь за последнюю надежду. — Что, про дуриков не учил, что ли? Ты только глянь и все. Если надо к специалисту — скажешь, и я поведу ее, гадом буду. А вдруг не надо? Вдруг, как говорил тот врач, это у нее реально тоска и одиночество? Кто ж их, баб, поймет… Просто ты ж пойми, когда у меня с пацанами все наладится, я бы потом их мог у себя оставлять ночевать. А когда она злобствует и клянет всех, да еще и молитвы эти все время, куда я их приведу?

С одной стороны, он был прав. Мне ужасно не хотелось ничего такого делать, памятуя о том, как закончился мой прошлый визит к его матери. Но и отказывать человеку в такой пустяковой просьбе было неудобно. Да и морального права отказать соседу в такой малости я, пожалуй, не имел. Но с другой… По всем правилам я не должен этого делать: я уже не лечащий врач, да и работать психиатром на дому мне никто не давал полномочий. Но Брыжжак смотрел так, будто держится за последнюю соломинку, а я был для него единственным человеком, кому он еще верил. И если уж я свалился в эту роль «соседа-врача», то хотя бы попробую не навредить.

Поэтому я сказал:

— Хорошо, Эдуард, я посмотрю.

Брыжжак радостно вскочил со стула.

— Но только посмотрю, — остановил его я. — Если скажу, что надо к врачу, ты сразу же и без возражений поведешь ее к врачу. Договорились?

Сосед закивал, словно китайский болванчик, и выглядело это настолько устрашающе, что откуда-то со шторы под карнизом зашипел Валера.

— Тогда пошли, — сказал я, поднимаясь из-за стола.

— Погодь, я сейчас только чашку после себя помою, — спохватился сосед, и я невольно улыбнулся: домовитый он, однако, когда трезвый.

А вслух сказал:

— Не надо, оставь. Я сам посуду мою. С содой. Кальцинированной.

— Так «Фейри» же лучше, — удивился Брыжжак.

— А это уже как последнее средство, если ничего больше не помогает, — пожал плечами я. — Стараюсь минимально химию использовать. Откуда ты знаешь, смылось то «Фейри» полностью с чашки или там пару молекул этой химии осталось, и ты его потом пьешь вместе с чаем? Зачем лишний раз травить организм?

Брыжжак кивнул, соглашаясь, хотя по глазам было видно, что мыслями он уже совсем не тут.

Мы споро поднялись на этаж выше, и Брыжжак отпер дверь своим ключом.

Вошли в квартиру. В лицо пахнуло ладаном, нафталином и тем неистребимым старческим духом, который поселяется в жилищах пожилых людей, за которыми давно не ухаживают: смесью застарелой пыли, несвежего белья и чуть кислого затхлого пота. Ну и, конечно, сухой кожи — у стариков она постоянно шелушится, и очень важно питать ее увлажняющими кремами или маслом.

Интересно, сколько его матери лет? Раз Брыжжаку под тридцатник, мать его должна быть примерно возраста родителей моего теперешнего тела. Насколько я помнил, отцу Сереги было шестьдесят пять лет, а мать чуть моложе. Значит, и матери Брыжжака где-то в диапазоне от шестидесяти до семидесяти.