Книга Двадцать два несчастья – 3, страница 30 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

Но ведь это прекрасный возраст! Если суметь удержать свое тело от совсем нехороших болячек — самый приятный. Есть опыт, есть уже заработанные деньги и жилье. Дети выросли, внуки тоже уже не маленькие. И главное — пенсия и полная свобода. Живи да радуйся.

Для меня всегда были примером коллеги: академик Ломтадзе, Паша Ионеску, западные соавторы по научным исследованиям. В свои восемьдесят с лишним они путешествовали по миру, бегали марафоны и жили полной жизнью. Ломтадзе вообще в семьдесят пять женился на красотке и стал отцом, причем, поражаясь самому себе, даже сделал тест ДНК и убедился, что папа именно он. И дело тут не столько в хорошей генетике, сколько в том, что людям умственного труда жить интересно всегда, а когда есть ради чего жить, то и тело обходят болячки. Не закон, но закономерность.

Вот и Серегины родители приноровились. Живут и радуются. Да, пенсии маленькие, да сын балбес. Но они и на дачу ездят, и своими увлечениями занимаются. Я в прошлый раз видел на журнальном столике открытую художественную книгу и стопочку газет с разгаданными кроссвордами, вязание в корзиночке.

А мать Брыжжака ударилась в какую-то ересь. Еще бы шапочку из фольги надела для полного антуража! Нет, я вовсе не осуждаю людей, которые идут к Богу, Аллаху, Будде, Спящим богам или даже к самому Ктулху — это их выбор и духовная сторона жизни. И хорошо, когда человек находит поддержку и утешение в религии. Но здесь было явно не это.

Тут мысли мои прервали истошные завывания из комнаты — мать Брыжжака то ли молилась, то ли ругалась. Слов я не разобрал, но интонация не сулила ничего хорошего.

— Видишь⁈ — расстроенно махнул рукой сосед и тут же шикнул: — Да не разувайся ты! Здесь грязно!

— А чего не уберешься? — удивился я, оглядывая заляпанные плинтуса и серый от пыли линолеум.

— А толку? — вздохнул тот. — Тут сколько ни убирайся, один результат.

— Слушай, — прервал я жалобы Брыжжака, — а как твою мать зовут?

— Альфия Ильясовна. Она из кряшен, крещеных татар, — сказал он и добавил: — Я по отцу русский поляк, а по матери татарин.

— Понятно, — пробормотал я, не особо, впрочем, вслушиваясь в его слова.

Потому что навстречу нам вышла худющая женщина в черном одеянии и с иконкой в руках. Лицо изможденное, с запавшими глазами, скулы обтянуты пергаментной кожей.

— Изыди! — громко сказала она чуть дребезжащим старческим голосом.

— Прекращай, мать! — рявкнул на нее Брыжжак и густо покраснел, бросая искоса взгляды на меня. — Это Серега, сосед снизу. Он доктор. Посмотрит тебя.

— Именем священным и неизреченным, четверогласным, над вами властным, повелеваю: изыдите бесславно, лярвы, фавны, сирены, пенаты, инкубы, маны! Повинуясь слову, в бездну мрака злого, от сосуда святого! Аминь!

Она размашисто перекрестилась и продолжила такой же торопливой скороговоркой:

— Экскорцизо те, иммундиссимэ спиритус, омнис инкурсио адверсарии, омнэ фантазма, омнис легио, ин номинэ домини ностри Йесу Христи эрадикарэ, эт эффугарэ аб хок плазматэ деи, ипсэ тиби импэрат! Амэн!

И вдруг с размаху треснула меня иконкой по башке.

Больно не было — иконка оказалась маленькой и легкой. Но стало обидно.

Брыжжак побагровел и хотел отобрать иконку, однако я мягко отстранил его рукой:

— Эдуард, ты после меня куда, говоришь, собирался?