Книга Двадцать два несчастья. Том 10, страница 119 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

Тут я еле сдержался, чтобы не хмыкнуть вслух. Шура врал как дышал.

— Сергей Николаевич делился со мной самым сокровенным, — страдальчески продолжил Кабанович. — Рукописи, неопубликованные протоколы, формулировки концепции, которых еще не было ни в одной статье. Мы провели в его рабочем кабинете не одну сотню часов над тем, что впоследствии легло в основу его поздних работ. Целый ряд положений, который теперь принято считать его авторским вкладом, был, не побоюсь сказать прямо, выкристаллизован при моем непосредственном участии.

Маруся напряглась — я заметил, как у нее побелели костяшки на сжатых под столом руках. Я легонько постучал ее носком ботинка по щиколотке — мол, не сейчас.

— Сам Сергей Николаевич, глядя на меня своими пронзительными, все понимающими глазами, не раз говорил, — Кабанович сделал паузу, чтобы комиссия успела восхититься его словами, — «Шура, ты мне как сын». А в последний наш разговор, незадолго до его трагической, безвременной кончины, он крепко сжал мне руку и произнес: «Только на тебя надеюсь, Шура».

Я мысленно прикинул, кому я в той прошлой жизни в последний раз крепко сжимал руку перед безвременной кончиной, но ничего такого не вспомнилось.

— Я считаю себя обязанным во имя памяти моего научного отца, — Кабанович приложил ладонь к груди, — защитить его наследие от случайных, простите за прямоту, людей. Тем более таких, как этот, — он качнул головой на меня, — человек, позорящий науку на центральном телевидении! Что касается академика, все эти годы я хранил его рукописи, систематизировал наработки, доводил их до готовности к публикации. И сегодня готов представить комиссии все материалы, подтверждающие мою преемственность с величайшим ученым современности, академиком Епиходовым Сергеем Николаевичем…

Он долго и нудно перечислял еще какие-то воспоминания, и почти ничего из всего этого не было. Он просто брал один мелкий факт вроде того закрытого семинара и накручивал поверх него то, что ему требовалось.

Теперь оставалось лишь доказать это.

— Это все, конечно, очень трогательно, но какие у вас есть доказательства? — подал голос со своего места Петров-Чхве. — Ну, кроме личных воспоминаний и эмоций?

Он таки не удержался от ехидства. Несколько человек хихикнули. Остальные, в основном группа поддержки Лысоткина — Михайленко, зароптали.

— Тише, тише, товарищи, — совершенно по-советски постучал карандашом по столу директор Ярмоленков и повернулся к Кабановичу. — У вас есть документы? Или только воспоминания?

— Конечно! — укоризненно сказал Кабанович и вытащил несколько потрепанных листов формата А4.

— Но это же просто распечатка с компьютера! — возмущенно сказал Борька.

— Ну да, нынче все работают на компьютерах, — парировал Кабанович.

— Но эти листы ничего не доказывают! Я могу вам распечатать что угодно, хоть доклад Нобелевского лауреата, и это вообще ничего не значит.

— У меня есть скрины переписки! — заявил Кабанович и действительно предоставил комиссии мое распечатанное электронное письмо, на которое он тогда даже не ответил.

— А почему ответ через два года? — спросил замдиректора по фамилии Тер-Закарян.

Я вспомнил: это про него Борька говорил, что включает его в соавторы статей, — и невольно восхитился тем, какой Терновский пройдоха. Теперь это сыграло мне на руку.