Книга Двадцать два несчастья. Том 10, страница 122 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

— Вы не имеете никакого морального и юридического права так обзывать моего аспиранта! Я ваших аспирантов не оскорбляю! — проревел Борька.

— Так мои аспиранты так себя не ведут! Они понимают, что такое наука, и свое место знают! — взвизгнул Лысоткин.

— Потому что ваши аспиранты даже рядом с моим не стояли! — аж раздулся от лютой ненависти Терновский. — У меня Епиходов — настоящий самородок, и вы все этому завидуете! И завидуете тому, что наша научная школа, которую основал еще сам академик Епиходов, всегда лидировала и даже сейчас продолжает лидировать в институте!

— Я попрошу! — тут же подскочил Петров-Чхве. — Что значит «ваша школа лидирует»? Я считаю, что на сегодняшний день лидирует именно моя школа! Научная школа Петрова-Чхве!

Мгновенно поднялся дикий гвалт, так что в орущих и спорящих мужчинах уже сложно было распознать заслуженных ученых. Все остальные профессора тоже возмутились и принялись яростно доказывать, что в институте лидируют именно их школы, а не какие-то другие. Ор стоял, как в магазине на распродаже в черную пятницу.

— Подождите! — опять взвился директор, пытаясь перекричать остальных. — Коллеги! Вы отклонились от существа рассматриваемой проблемы. Давайте все успокоимся и мирно, в рабочем порядке все эти вопросы рассмотрим.

Шум чуть стих, но все продолжали бросать друг на друга свирепые взгляды разной степени укора и негодования.

— Но я не согласен с тем, что мои претензии отклонили! — взвился Кабанович.

— Если не согласен, — выкрикнула с места Маруся, от ярости забывшись и переходя на ты, — то иди и подавай в суд! А мы уж тебя там быстро раскатаем! И что ты за так называемый ученик моего отца, если сейчас чернишь его честное имя?

Кабанович не нашелся, что на это ответить, и мгновенно сдулся. А я невольно залюбовался Маруськой: какая она красавица в боевом азарте — грозная, личико раскраснелось, глазки мечут молнии, — просто прелесть, а не ребенок. Она, помнится, уже в детском саду такая была, никому спуску не давала.

Когда директор с большим трудом все-таки закруглил совещание — ему пора было уходить, — все, ворча и неодобрительно препираясь, потянулись к выходу. Я немного отстал и придержал дочь за рукав.

— Маруся, — тихо сказал я. — Слушай, ну что ты так переживаешь? Не расстраивайся. Все будет нормально.

— Сережа, — так же тихо сказала она. — Борька… Ой, ну, в смысле, Борис Альбертович, он тебя всегда будет защищать. И я тоже. Так что не беспокойся, ты не один.

— Спасибо, — сказал я. — И знаешь… Нам бы поговорить.

— Прости, Сережа, но я сейчас не могу. Ты видишь, какой Борька? Ой, Борис Альбертович… Я его должна хоть немного успокоить, иначе он сейчас наворотит таких дел. Хоть бы они с этим Лысоткиным не подрались. Извини, я побежала.

И она устремилась вперед. Я приотстал, потому что сам видел, в каком состоянии Терновский и как близко он все это принял к сердцу. Причем даже не то, что Кабанович выступил против меня или у меня какие-то ляпы в исследованиях нашлись. Нет, он так психанул из-за откровенного наезда Лысоткина. И у них там пошла уже своя глобальная война, в которой мне места сейчас не было. И Маруся правильно сделала, что побежала его успокаивать. Потому что Борька в таком состоянии легко мог наломать дров. А этого совершенно не надо.