Книга Двадцать два несчастья. Том 13, страница 52 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

А, и самое вкусное чуть не забыл. Интервью. Когда Ачиков вернется, непременно нужно дать развернутое интервью. Он даже заголовок уже придумал: «Я возвращаюсь, потому что районному здравоохранению нужен настоящий хозяин». Он подчеркнул «хозяин» двумя линиями и полюбовался страницей. Красивый все-таки у него почерк, не то что у бездаря Епиходова.

Ближе к вечеру он не утерпел и набрал министерство — не приемную, конечно, а заветный номер. «Абонент временно недоступен». Второй звонок сбросили. На третий Иван Константинович ответил сам.

— Значит так, Ачиков, — сухо сказал он, не поздоровавшись. — Вы мне больше не звоните. После вашего фокуса с туда-сюда комиссией меня самого на ковер вызывали. Мой номер забудьте.

Ошеломленный Ачиков посидел с телефоном в руке, успокаивая себя и пытаясь унять бьющееся сердце. Ну, ничего страшного, перепугался человек, бывает. Начальство рядом, вот и жмется. Ничего, отойдет. Отходил же раньше.

Лихорадочно поразмышляв, он позвонил в больницу, напрямую Виолетте, фигуристой и такой манящей секретарше. Если бы не чертов Епиходов, она бы уже давно стала его!

— Виолетточка, здравствуй, — проворковал он. — Как у вас там?

— Ой, Сергей Кузьмич… — прошептала она и затараторила: — Вы только сюда не приходите, ладно? Александру Ивановну, говорят, обратно зовут. Главным врачом. Всерьез зовут, и это не слухи.

В трубке рядом с ней кто-то засмеялся, и она заспешила еще сильнее.

— А про меня что говорят? — успел спросить он.

— Про вас-то?.. — замялась Виолетта. — Да ничего не говорят, Сергей Кузьмич. Не вспоминают даже.

Слышать такое было обиднее любой ругани. Он-то помнил, как провожали его тридцать первого. Аплодисментами, всем коллективом, так, сволочи, радовались. Подобное за неделю не забывают. Так что врет деваха. Боятся его, значит, помнят.

На этом он успокоился. Одевшись, пошел к Ротозееву.

Пятидесятисемилетний Валентин Захарович обнаружился во дворе собственного дома, среди узлов и коробок. У калитки стояла «газель» с открытым бортом, водитель курил в сторонке. Багровый от натуги Ротозеев сам таскал коробки к воротам.

— Валентин Захарыч! — Сергей Кузьмич раскинул руки еще от калитки. — Ты что же это, всерьез собрался? Да кто они такие, чтобы тебя из собственного дома, где ты родился, выселять? Где, спрашивается, такой закон?

Ротозеев поставил коробку на снег и разогнулся, зыркнул на Ачикова с такой ненавистью, что тот вздрогнул.

— Про закон ты мне не рассказывай, Кузьмич, — проговорил он, вытирая лоб рукавом. — Мне про закон уже все объяснили. Бумаги мои лежат у ихнего юриста, и там, Кузьмич, твоя фамилия на каждой странице, понял? Я тебя покрывать не стал! Не ссы, ничего не прибавил, но и убавлять не собираюсь, понял? Что было, то и написал.

— Ты… — Внезапно у Ачикова взмокли ладони. — Ты же друг мне, Валентин Захарович!

— Друг, — согласился Ротозеев и поднял коробку. — Был, пока ты, падла, меня под монастырь не подвел. Потому и говорю по-дружески: и ты вали отсюда, пока тихо. Не с теми людьми ты бодаться решил, дурачок. Тебя Епиходов раздавит — не заметит! Ты для него комар, понял? Он тут за два месяца уже со всеми чуть ли не в десны лобзается, его казанские олигархи поддерживают и ижевская братва, ты против них не потянешь, дурилка картонная.