Книга Двадцать два несчастья. Том 12, страница 40 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

— Да, мой косяк, — сказал я, хотя внутренне усмехнулся.

Спорить не стал. В каком-то возрасте начинаешь понимать, что для здоровья выгоднее не быть правым, а жить спокойно. Пусть Элен считает себя непревзойденным кризис-менеджером, ей приятно, а мне, в общем-то, не жалко. Хотя понятно, что ничего бы Элен не сделала. Раз Ротозеев закусился — значит, будет стоять намертво, тем более что Ачиков его крепко подзуживает. А вот с самим Ачиковым надо разбираться, и срочно. Вот уже вторая причина решить этот вопрос до Нового года, чтобы не тащить груз проблем в год следующий.

С этими мыслями я заглянул на кухню, но, не обнаружив там тети Нины, спросил у Алены Петровны, куда она подевалась. Та, заламывая руки, сначала обняла меня, поздравляя с «благополучным исходом» собрания, и только после этого ответила:

— У себя, наверное, Нина Илларионовна, — сказала она, раскрывая большой пестрый пакет. — Хотела жилетку свою подшить, а то все никак руки не доходят. Нам же бегать постоянно приходится, то в подвал, то в сушилку, а там сквозняки: возле плиты распаришься, а в коридорах холодно. Вот и надо жилетки. Хорошо, что я, как чувствовала, свою из дома захватила.

Алена Петровна укоризненно посмотрела на меня — явно припомнила выложенные мною вещи. Раскаяния она не дождалась и со вздохом добавила:

— А у нас сейчас время есть, поэтому занимаемся каждый своими делами.

Сама она тем временем кормила Пивасика. Тот, нахохлившись, с важным видом восседал на своей этажерке — ее тоже перенесли на кухню — и снисходительно клевал гранулированный витаминизированный корм, который Алена Петровна по доброте душевной щедро ему подсыпала. Валера, свернувшись калачиком на коврике возле плиты, сладко дрых: устал от треволнений, а обнаружив всех старых знакомых на месте, решил, что жизнь наладилась.

— Хорошо, — сказал я и отправился к тете Нине.

Постучав в ее дверь и услышав ожидаемое «открыто», заглянул.

— Можно? — спросил я.

Тетя Нина сидела на застеленной пестрым узорчатым покрывалом кровати, поджав под себя одну ногу, и подшивала старую стеганую ватную жилетку, у которой по краям кое-где отвалилась подкладка и торчала вата. Иголка была цыганская, нитка толстая, но нитка в иголку все никак не попадала — тетя Нина ворчала и втихаря поругивалась.

— Давайте я вам помогу, — предложил я.

— Давай, а то глаза совсем не те стали, — пожаловалась она. — Раньше могла белке в глаз с километра попасть, а теперь вон даже нитку в иголку никак не засуну.

Она первая не выдержала и рассмеялась собственной шутке.

— Это еще что, — подхватил я, — гораздо хуже, если попадаешь, но постоянно мимо унитаза.

Тетя Нина расхохоталась до слез.

— Ох, Сережа, — проворчала она, утирая глаза ладонью. — Прости, что с утра была неприветлива, боялись мы. Эта Фарида пообещала выкинуть нас до конца дня на мороз, если мы с тобой будем общаться.

Хмыкнув, я не стал заострять на этом внимание. С первой же попытки ловко вдел нитку в иголку, порадовавшись тому, что мне сейчас всего тридцать шесть: раньше, в настоящем моем теле, я бы нипочем так запросто не смог.

— Держите, — хвастливым голосом сказал я, протягивая ей иголку. — Видели, как я ловко умею⁈ Это вам не белкам в глаз стрелять!

Тетя Нина улыбнулась, а я отбросил шутки в сторону.