Книга Двадцать два несчастья. Том 12, страница 44 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

А Сашка травил байки.

— Не, ты сперва дослушай, Серега, — с горящими глазами рассказывал он, размахивая сушкой. — Прилетаю я, значит, в Казань. Этого товарища, — он кивнул на Елисея, — когда в Москве в последний раз видел, у него же грива была — во! Аспирант как аспирант. Договорились с ним, что встречаемся у стойки информации в аэропорту. Стою такой. Аспиранта все нет. Ну, блин, жду, жду. Уже и кофе два раза взял. А его нет. Ходит рядом какой-то стриженый боец с рюкзаком, а Ротоноса — нет.

— Ну, — улыбаясь, подтвердил Елисей, и уши его заалели.

— Ну и вот, — тряхнул патлами Сашка. — Жду десять минут, двадцать. Думаю: потерялся ученый человек. А я же ответственный, решил сделать табличку. Бумаги нет, ручки нет. Кому они нужны в наше время, Серега? Зато есть планшет. Я открыл там редактор и написал большими буквами: «РОТОНОС». Красными буквами на черном фоне, чтобы наверняка, сечешь?

— Он еще как у «Металлики» шрифт поставил, — добавил Елисей.

— Тю-ю, — расстроился я, потому что воспитывал Сашку на другой музыке.

— Не перебивай, — отмахнулся он. — Короче, стою я такой с планшетом, солидный встречающий со всем моим европейским лоском, гы-гы, народ от меня шарахается. Утконоса… тьфу ты, Ротоноса нет. Ну, я тогда иду к стойке и прошу дать объявление. И вот на весь аэропорт объявляют: «Гражданин Ротонос, вас ожидают у стойки информации». Дважды объявляли! Весь аэропорт ржал как не в себя!

— Я слышал, — вставил Елисей и уткнулся в чашку, пока его уши наливались багровым.

— Слышал он, мать его так! Серега, тот стриженый боец, что час вокруг меня круги нарезал, — это он и был! Прикинь! Три раза мимо прошел!

— Я не нарезал и тебя сразу узнал, — пробубнил из чашки Елисей. — Только ты смотрел сквозь меня. Я хотел позвонить, а телефон сел. А потом ты уже с табличкой стоял, и подходить было как-то… неудобно. Вроде как и без того прождал ты столько, а тут… — Он запнулся, окончательно стушевался и, чтобы занять руки, погладил Валеру.

— Неудобно ему было, блин! — беззлобно выругался Сашка. — Час, Серега, прикинь, он мне голову морочил! Час!

— Сорок минут, а не час, — педантично уточнил Елисей, высунувшись из чашки с чаем. Валера поддержал его урчанием. — Это на треть меньше, чем час.

— Логика у тебя, товарищ Ротонос… — с уважением сказал Сашка. — Ученый человек, что с тебя взять.

— Суслик! — одобрил с подоконника проснувшийся Пивасик, и Елисей весело рассмеялся.

Я слушал, подперев щеку ладонью, и смотрел на сына. Взрослый мужик тридцати девяти лет, обветренный, с первой сединой на висках — а брови Беллины, и привычка дирижировать ложкой за столом — тоже ее. Белла точно так же размахивала приборами, когда, увлекшись, эмоционально рассказывала мне, молодому и вечно занятому, что-нибудь смешное про детей. Насмотреться я не мог и потому, наверное, больше молчал.

Приехав сюда, Сашка чуть оттаял, словно сбросил тяжелую ношу, и потому про Чехию и свои дела рассказывал охотно. Как возил клиента смотреть томограф, и тот два часа выторговывал скидку в полтора процента, а потом на радостях подарил ему часы дороже половины этого томографа. Как в Праге в шесть вечера закрываются магазины, и русский человек привыкает к этому года три. Какое там замечательное пиво, и даже такое же вроде чешское, но в России, уже не то, что тамошнее свежесваренное.