Книга Двадцать два несчастья. Том 14, страница 117 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

— И все-таки взялись, — заметила Изотова.

— И все-таки взялся, — подтвердил я. — Пациент жив. Это тоже записано в истории.

Краем глаза я наблюдал за реакцией остальных членов комиссии: Щукин быстро строчил в тетради, Иванов покачал головой. Бурштейн просто смотрел в окно.

— Прошу зафиксировать, — вмешался Наиль, — что вопрос о личной ответственности врача не входит в предмет проверки санатория «Лесная сказка». Проверяется санаторий, а не Моркинская ЦРБ образца прошлого года.

— Зафиксируем, — со вздохом сказал Чугуев.

— Проверяется, между прочим, законность всей медицинской деятельности Сергея Николаевича, — тут же возразила Изотова, и на щеках у нее выступили знакомые красные пятна. — Так в обращении и написано. А законность складывается из эпизодов. Идем дальше. Ночная лапаротомия в декабре…

О двух жалобах Наиль докладывал накануне, о разборе старых операций я знал из вызова. Но о том, что прежние операции в чужой больнице вписаны в само обращение, а не добавлены комиссией по собственному почину, услышал впервые. Интересненько…

Дальше пошел разговор, во время которого я спокойно и правдиво отвечал на вопросы. Кто принимал решение, кто ассистировал, почему в бригаду взяли санитарку, а не операционную сестру, где подпись заведующей. Я отвечал, Наиль вставлял свои «прошу зафиксировать», Щукин торопливо писал, Изотова листала историю и задавала следующий вопрос раньше, чем я успевал закончить ответ на предыдущий. Самарцев у стены разглядывал свои руки и ждал очереди.

Внутри у меня росло тяжелое раздражение, но не на вполне законные вопросы, а на то, что человек, который по этим же журналам сам оперировал после меня, теперь сидит за столом главврача и спрашивает, понимал ли я свою ответственность. Одно дело слышать подобные вопросы от чиновника, другое — от коллеги.

Шум в коридоре раздался, когда Изотова ехидно интересовалась, каковы были мои полномочия по состоянию на декабрь. Сначала кто-то крикнул: «Каталку сюда!» — потом загремели колеса по линолеуму, застонал мужчина, да так, что у Щукина дернулась ручка.

Изотова оборвала фразу на полуслове и повернулась к двери. В кабинет заглянула медсестра приемного отделения.

— Елизавета Петровна, там водитель ваш… он это… — сбивчиво сказала она. — С машины сняли… Живот у него…

Изотова встала так резко, что стул отъехал к стене. Она устремилась на выход, и я без колебаний пошел за ней. Наиль вопросительно посмотрел на меня, и я мотнул головой, чтобы он оставался. Поднявшись со стула, Самарцев трусцой двинулся следом.

Каталку уже вкатили в смотровую приемного. Водитель лежал на боку, поджав колени к животу, обеими руками держался за него и раскачивался. Куртку с него сняли, и было видно, что рубашка на спине потемнела от пота.

— Разрывает, — простонал он, с трудом разжимая зубы. — Изнутри разрывает. Дайте чего-нибудь.

— Сейчас дам, — ответила Изотова, задирая на нем рубашку. — Когда началось?

— Днем, — ответил он. — Как от вас поехали, так и прихватило живот. Думал, пройдет…

— Почему сразу не сказали? — спросила она излишне резко.

— Вы же работаете… — еле выдавил из себя он, перевернувшись на другой бок. — Чего отвлекать, не хотел мешать.

Я мысленно дал себе по лбу. Три часа человек сидел в машине на морозе и терпел, чтобы, не дай бог, не сорвать проверяющим работу. Герой, чтоб его.