Книга Двадцать два несчастья. Том 14, страница 119 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

— Нет, — ответил я. — Сделал бы то же самое.

Я и в самом деле сделал бы то же самое. Своего томографа в Морках нет, ангиографии нет, сосудистого хирурга тоже. Пока живот мягкий, а давление держится, разумнее всего было гнать в Йошкар-Олу, где есть и аппараты, и люди, умеющие лезть в брыжеечную артерию. Она не пропустила диагноз, не потеряла времени на анализы ради анализов и не стала лечить его от гастрита. Что бы там ни говорила Сашуля на ее счет, сейчас передо мной стояла не профсоюзная деятельница, а хирург, и хирург вполне вменяемый.

Это было неприятно. Мелькнула эгоистичная мыслишка, что с бездарной Изотовой мне было бы проще драться, но я ее отогнал. Зато Лапин в надежных руках.

Кострова пришла с переносным аппаратом. Я отступил к двери, чтобы не мешать.

Узистка смотрела недолго, после чего, не отрывая датчика от живота, сообщила:

— Свободной жидкости нет. Петли тонкой кишки расширены, стоят.

Ни подтвердить, ни исключить тромб в артерии таким исследованием на переносном аппарате было нельзя. Изотова кивнула.

В приемное вышел Чугуев, за ним Бурштейн.

— Елизавета Петровна, чем мы можем помочь? — спросил Чугуев.

— Ничем, — ответила Изотова, глядя на монитор. — Водителя везем в Йошкар-Олу. Заседание придется прервать.

— Понял, — сказал Чугуев и отошел в угол — звонить в территориальный орган насчет машины для комиссии.

Бурштейн встал у стены рядом со мной и, глядя на каталку, тихо спросил:

— Плохо дело?

— Плохо, — ответил я так же тихо. — Но пока обратимо.

Обезболивающее подействовало, водитель перестал стонать и лежал теперь на спине, глядя в потолок. Дышал часто, но ровнее. В вену уже капал физраствор. Медсестра доложила, что свертываемость пришла, гепарин ввели, машина выехала, а Йошкар-Ола предупреждена. Чугуев дозвонился и вернулся к каталке, а следом в приемное заглянул Иванов и остался стоять у него за спиной. Изотова стояла у каталки и держала руку на его животе, изредка что-то спрашивая. Она не отходила, и это мне тоже понравилось.

И тут Лапин, повернув голову к Изотовой, с облегчением выдохнул:

— Фух, кажись, отпустило.

— Что отпустило? — спросила она.

— Живот. Почти не болит, — сказал он и слабо улыбнулся. — Вот же дурак, напугал всех. Полежу чуток — и поедем, Елизавета Петровна. Я довезу.

Медсестра выдохнула и перекрестилась. Из-за спины Чугуева подал голос Иванов:

— Ну вот, отпустило. Значит, может, и машина еще успеет?

Глядя на Лапина, я понял, что с таким лицом и таким пульсом никто никуда уже не успевает.

Изотова смотрела на руку водителя, лежавшую поверх одеяла, и я взглянул туда же.

Кожа стала серой. Не бледной, а именно серой, с влажным блеском, и на висках у него выступили крупные капли пота, хотя в приемном было холодно.

Изотова спросила Лапина, какой сегодня день, и он ответил правильно, но с задержкой, потому что вопрос дошел до него не сразу. Она снова положила ладонь на живот, надавила и остановилась.

— Давление, — сказала она медсестре.

— Восемьдесят пять на пятьдесят, — ответила та, глядя на тонометр. — Было сто десять.

Живот под ладонью Изотовой напрягся. Это было видно даже отсюда: мышцы, которые полчаса назад продавливались до позвоночника, теперь встали доской. Лежал он обезболенный, спокойный, серый, с падающим давлением и напрягающимся животом.