Книга Двадцать два несчастья. Том 15, страница 121 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

— Медсестра эта, — сказала мать. — Лариса или как там ее… Она подтвердит?

— Она рассказала все это нам у Сергея Николаевича на кухне, причем без записи и за деньги, — пояснил Наиль. — Любой адвокат больницы первым делом спросит, сколько ей заплатили, и будет прав. Согласится ли она повторить это следователю или в суде, я не знаю. Но очень сомневаюсь, что да. Сосед, Эдуард Брыжжак, думаю, подтвердит, во сколько привез Наташу и что слышал в приемном. — Посмотрев на меня, он уточнил: — Я узнавал, он уже который месяц не пьет. Думаю, на него можно положиться.

О Брыжжаке мы говорили на предмет «Вазорелаксина» ранее. Я думал, что, если сосед сорвался, надо бы ему помочь. Но он смог сам, что только добавило к нему уважения в моих глазах.

— Это все слова, — сказал отец. — Бумаги у вас какие-нибудь есть?

— У нас нет, — сказал Наиль. — Но у вас, может быть, есть. Вам тогда что-нибудь выдавали, кроме свидетельства о смерти Натальи?

Отец встал и, тяжело шаркая тапочками, ушел в комнату. Вернулся он с пластиковой папкой. Раскрыв ее на столе, он достал несколько скрепленных листов.

— В морге вот что выдали, — сказал он. — Я тогда написал заявление и получил. Хотел понять. Показывал знакомому врачу из поликлиники, он сказал: все правильно, ничего нельзя было сделать.

Наиль пробежал глазами первую страницу и, не дочитав, протянул листы мне.

Это была копия протокола вскрытия. Причина смерти: отслойка плаценты, геморрагический шок, ДВС-синдром, антенатальная гибель плода. Здесь все было верно, и знакомый врач Кирилла Захаровича из поликлиники это и увидел. Только причина смерти говорит о том, от чего человек умер, а не о том, что делали, чтобы этого не допустить. Об этом были две другие строки, выше, в клинических данных, и, по всей вероятности, их так никто и не прочитал как надо.

— Здесь написано, что Наташа поступила в три двадцать, — сказал я вслух. — Начало операции в четыре ноль пять.

— И что? — спросила мать.

— Сорок пять минут от поступления до начала операции, — сказал я. — При отслойке на стол нужно попадать за пятнадцать, самое большее за двадцать. Что с ней делали эти сорок пять минут и почему операцию начали так поздно? Про это в этой бумаге ничего не написано. Мы об этом узнали по рассказу медсестры Ларисы, но здесь записано точное время, и с ее рассказом оно сходится.

— Сорок пять минут… — горько проговорила Антонина Тимофеевна и сдавленно всхлипнула.

Кирилл Захарович взял листы обратно и долго на них смотрел, перечитывая две строки с указанием времени.

— Это первое документальное доказательство халатности больницы, — сказал Наиль. — Но оно подтверждает пока только время. Что происходило за эти сорок пять минут, придется устанавливать отдельно. Нужны будут история болезни Натальи, объяснения больницы, показания свидетелей. — Он посмотрел на отца Наташи. — Кирилл Захарович, что с этим делать, решать только вам. Ни у Сергея Николаевича, ни у меня нет полномочий на это, но… Если скажете, я подготовлю от вашего имени запрос в архив. Пусть соберут все нужное: историю болезни, журнал, записи дежурств за ту ночь. Что делать дальше, станет понятно по ответу архива. Быстро не будет, и результата я не обещаю… но, по крайней мере, процесс будет запущен.

Наиль замолчал, и я спросил то, ради чего, собственно, и приехал: