Книга Рай накануне, страница 70 – Данияр Сугралинов, Денис Ратманов

Я лежал в темноте, в своем номере, кольцо жгло палец, и три секунды окна еще шли. Я успевал ответить: «Выхожу завтра» — два слова, канал бы протащил, но не ответил ничего.

Чернота забрала меня в новое пятнадцатое ноября, в котором меня не держало уже ничто, кроме меня самого.

Финальный прогон начался, как обычно. Я с точностью до минуты мог бы оттарабанить сценарий, меня от него тошнило, но сегодня я подошел к делу с душой, уверенный, что это в последний раз.

Была легкая тревога, потому что произошел сбой с посланием, и я долго ворочался, пытаясь избавиться от сковывающего страха, что ничего у соклановцев не получится, и я останусь тут запертым навечно.

Отчего-то ж были помехи. Послание не передалось полностью. «4 мин.» — скорее всего, столько осталось времени до активации ловушки. Это, с учетом их промедления, мои сутки… Или двое суток?

Казалось бы, я пережил шестьдесят с чем-то витков, остался один… или два. И вот если два, то один лишний виток казался критичным. Это как когда едешь домой сутки в автобусе, все внутренности вытрясло, мышцы окаменели, остается двадцать километров, ты думаешь, ну все, еще немного потерпеть, и тебя примет мягкая удобная кровать с теплой женой под боком, а дорога все не заканчивается, и не заканчивается, и не заканчивается…

Ну сколько можно? Обидно снова работать вхолостую. Актер без зарплаты, блин.

Витька я отработал с двойной проверкой: перечитал переписку с самого начала, сверил каждую строку — «квест на днюху», дробовик, холодняк, Свету научить стрелять, два сообщения вместо одного — и отправил. «Это гениально» с потерянной запятой пришло раньше, чем остыл кофе. Первая галочка заняла свой квадратик.

Дальше — знакомый сценарий, я проходил этот квест в шестьдесят какой-то раз не как интересную игру, так ходят по съемной квартире перед сдачей ключей: вот стены, вот мебель, все цело, претензий нет. Идти во все тяжкие, в блуд и блядство, как отчего-то захотелось перед кораблем рапторианцев, передумал.

У бассейна два десятка одухотворенных обнимались и целовались по программе «Возвышения», и Карина присосалась к Еремею секунда в секунду. Ссору в баре я отыграл по нотам, вплоть до «рыло начищу», и Карина, оскорбленно выпрямившись, ушла в воду — туда, где ценят. Я смотрел ей вслед без злости. Прощаться с этой Кариной было незачем: настоящая спала у меня на пальце и, в отличие от этой, когда я ее освобожу, устроит мне жуткую истерику.

Маша прошла мимо бортика с полотенцем через плечо и скользнула по мне взглядом, как по фикусу в кадке. Месяц назад меня это цепляло. Сегодня я был благодарен ей за этот взгляд: у той Маши, что спит в кольце, наверняка много ко мне претензий, а с этой мы друг другу ничего не должны.

Еремею я на прощание пожал руку. Гуру на секунду сбился с лекции про мудрость матушки-воды, оглядел меня с сомнением, но руку принял: чужой муж дозрел, значит, паства растет, а вместе с нею обильным делается денежный поток.

Очень хотелось врезать ему, но это было не по канону, потому я сказал:

— Спасибо за все.

Если бы не он и не его «Возвышение», я не полетел бы на этот остров, не встретил бы Жатву в 23:29 у себя в номере и не стал бы тем, кем стал.

Невольно вспоминалась притча про воробышка и лепешку. Мороз, лежит воробышек, замерзает. Мимо проходила корова, уронила на него лепешку. Он отогрелся, высунул голову, расчирикался. Мимо проходил кот, услышал чириканье — цап воробышка и сожрал. Отсюда следует три вывода. Первый: не каждый, кто тебя в дерьмо окунул, твой враг. Второй: не каждый, кто тебя из дерьма достал, твой друг. Третий: раз уж попал в дерьмо, сиди и не чирикай.