Книга Средневековый детектив, страница 103 – Владимир Романовский

— Не только стегуны. Есть еще хвербасина.

— Это что же такое? Не слышал.

— Ну да? Ты шутишь.

— Совершенно не шучу. Хвербасина?

— Не может быть, чтобы кто-то не ведал, что такое хвербасина.

Привычный к путешествиям Годрик хорошо знал эту склонность, свойственную поселянам, считать, что остальной мир мало чем отличается от их палисадника.

— Что ж, – сказал он. – Хвербасина так хвербасина. Время есть. Веди! – и тут же предложил, – Давай я твою скринду буду толкать.

Молочница даже опешила от такой обходительности, совсем не свойственной ее сословию. Пораженно смотрела она, как Годрик толкает скринду. Но потом спохватилась и принялась болтать. О том, какие некоторые заезжие бывают обходительные. О том, что нынче трудно найти хорошего мужа. О том, что подруга ее Певунья третий день лежит без памяти, и только выговаривает непонятные слова.

— А что за слова? – спросил Годрик.

— Мне и не произнесть такого втуне. Вот, доворожились. Бедная она, бедная. Лекарь говорит, что в словах тех замкнуто на замок значение.

Годрик не выдержал и засмеялся.

— По-моему, сочиняешь ты, – сказал он.

— Нет, это правда.

— Три дня лежит женщина, не пьет, не ест, говорит непонятные слова?

— Вот чтоб мне арсель разорвало! – сказала молочница. – Не веришь?

— Не очень.

— А вот я ее тебе покажу. Она как раз тут недалеко, по пути. Там никого дома нет сейчас, кроме нее, бедной. Муж ее, тиун, в детинец ушел, а служанка сбежала.

— Отчего ж сбежала?

— Испугалась. Не могла слова произносимые слышать.

— Понятно, – сказал Годрик. – Любопытно. Хочешь огурец?

— От огурцов Бовы живот болит, – сказала молочница. – Особенно если молоком запить. Да и не едят огурцы просто так. Огурцы нужно есть с чем-нибудь еще.

— Это смотря где. У нас едят.

— А где это – у вас? – изображая сильный интерес спросила молочница. – В Чернигове? Али еще где?

Только бы не в Киеве, вдруг подумала она, и действительно заинтересовалась, откуда он. А вдруг он действительно ковш? Не похоже, но вдруг?

— О! – сказал Годрик, улыбаясь с оттенком торжественности. – Есть в мире жемчужина, в серебряные волны оправленная.

— Это ведь не…

— Не?…

— Не Киев?

— Нет, Киев на реке стоит. На одной стороне реки.

— Значит, не из Киева ты, – обрадовалась она. – Из Пскова?

— Тоже нет. Но людей хороших у нас много.

— Ага, – сказала молочница. – Это завсегда хорошо.

— Чего уж лучше.

— А чего ты там не живешь?

— Погода паршивая часто, – признался Годрик. – И датчане кругом.

— Ага. А вон и дом Певуньи.

— А удобно ли заходить?

— Она моя лучшая подруга. Да и ничего не понимает она, лежит себе и слова говорит.

Дом на взгляд Годрика выглядел не то, чтобы богато, но ухоженно и чисто. Оставив скринду у крыльца, молочница толкнула входную дверь и вошла в дом. Цепная собака безучастно тявкнула один раз и тут же замолчала. Годрик последовал за молочницей.

Опочивальня, находящаяся слева от гридницы, вид имела неприбранный. Ах, да, вспомнил Годрик, служанка-то сбежала.

Бросив взгляд на ложе, он засмущался и даже отвернулся неловко. В своих перемещениях по территориям он видел много голых людей – и мужчин, и женщин. В походных условиях нагота и все, с нею связанное, включая физиологические и сексуальные нужды, воспринимается, как само собой разумеющееся, в этом нет ни стыдного, ни даже заслуживающего внимания – вольный воздух, ветер с реки, шумят деревья, путники устали, или наоборот, радуются жизни. Но в полутемной опочивальне на неопрятном ложе лежала полуприкрытая толстая женщина со слипшимися волосами – и Годрика это шокировало. А женщина, меж тем, действительно что-то говорила, не очень громко. Годрик все-таки повернулся к ней и вгляделся. Нет, она не лежала – полусидела. И грудь у нее оказалась не такой огромной, как ему сперва почудилось. Через щели в ставне проникал неяркий свет. В комнате крепко и неприятно пахло.