Книга Средневековый детектив, страница 115 – Владимир Романовский

— У меня и отоспишься, – пообещал Дир. – А что ты умеешь делать?

— Делать?

— Еду умеешь готовить?

— Еду? Не очень.

— Латать порванное умеешь?

— Пытался. Все пальцы себе исколол.

— Рыбачить? Охотиться?

— Совсем нет. Кроме того, рыбалка вгоняет меня в тоску. А охота в жалость.

— В жалость?

— Жалко зверюшек, – объяснил Ротко.

— Эх! – сказал Дир. – Огонь-то хоть умеешь развести?

— А как же! Это умею.

— И то хорошо. Остальному, может, научишься еще. О! Забыл главное. Сверд умеешь точить?

— Сверд?

— Да.

— Точить?

— Да.

— Никогда не пробовал. Но это, я думаю, не очень сложно.

Дир закатил глаза.

— Эх, простота! Не сложно. Надо же. Это, заметь, целая наука, Ротко, друг мой. Сковать хороший сверд легче, чем наточить.

— Ну да? – искренне удивился Ротко.

— Простота. Неуч. Конечно! Годрик хорошо точит сверды. Не как Хелье, конечно, но хорошо.

— Годрик – это такой нагловатого вида тип, что с вами всеми был в кроге … стоял рядом, улыбался ехидно?

— Нагловатый? Может и нагловатый, но ты, Ротко, запомни – до Годрика тебе ох как далеко! Годрик – золото, а не человек. Золото ходячее и говорящее.

— Я не спорю.

— И правильно. Чего Годрик умеет – тебе никогда тому не научиться. Плохо, что понимаешь это только когда его нет рядом. И сверды Годрик точит – что надо! Но, конечно, не как Хелье. Хелье так, заметь, сверд наточит, прямо как в саге про героев.

— Так остро?

— Остро! Остро любой может наточить. Даже хорла, у которой ты ночевал, может наточить остро. Это не велика, заметь, премудрость. Поставил лезвие под нужным углом, камень взял плоский, и шуруй себе. А Хелье точит так, что сверд потом месяц не тупится, сколько им не маши. Просил я его как-то Годрика обучить, а он только усмехнулся. Вообще лучше человека, чем Хелье, на всем свете нет. Уж ты мне поверь. Он мне жизнь спас. Все эти князья да посадники – ничто по сравнению с Хелье. Ага, вон домик-то наш. Рыбак уж ушел в плавание. Это хорошо – не люблю, когда чужие под ногами путаются.

По мере приближения к домику до Дира и Ротко стали доноситься странные звуки. Подумав, Дир понял, в чем дело, засмеялся, и приложил палец к губам.

— Это Хелье поет, – объяснил он и хохотнул. – Ступай тихо. Послушаем.

Поскольку ни Дир, ни Ротко не представляли для него опасности, Хелье не почувствовал их приближения и продолжал распевать во все горло какой-то нарочито дикий лапландский романс. Песнопениям этим научила его в детстве мать, у которой (в Смоленске еще) в подругах состояла какая-то совершенно безумная лапландка. Музыкальный слух у Хелье отсутствовал, а певческие данные оставляли желать много, много лучшего. Хелье об этом знал и давал волю своим музыкальным порывам только когда вокруг никого не было. Дикие мяукающие слова перемежались воинственным рефреном на очень высокой ноте – «Уи-уи-уи-уи!» Возможно, с этим кличем яростные лапландцы бросались в отчаянный бой с медведями, волками и другими ровдирами в своей Лапландии – мерзлой, неуютной земле к северу от Лапландской Лужи. На третьем «уи-уи» Дир не выдержал, захохотал, и открыл дверь. Хелье круто обернулся и смущенно замолчал.

— Доброе утро, – сказал Дир. – Ты продолжай, не стесняйся. – И опять захохотал.

— Ну и гад же ты, Дир, – заметил Хелье. – Слабости следует уважать. Не так уж плохо я пою.