Книга Хозяйка пряничной лавки 3, страница 24 – Наталья Шнейдер

Начала я со шкатулки, где лежал договор с постояльцем и еще пара каких-то бумажек, которые я до сих пор не удосужилась просмотреть. «Бумажками» оказались две выписки. Первая — из метрической книги о наречении дочери Захара Харитоновича Кошкина и Василисы Ильиничны Кошкиной Дарьей. Я грустно хмыкнула: хоть сейчас узнала, как звали «мою» матушку. Вторая тоже из метрической книги — о сочетании браком Дарьи Захаровны Кошкиной купеческого сословия и потомственного дворянина Анатолия Васильевича Ветрова. Больше ничего. Ни писем, ни заметок на память — впрочем, каких заметок я хочу от неграмотной девушки?

Тогда я начала перебирать сундуки. Барахла в них хватило бы армию невест приодеть. Платки. Чулки. Сорочки. Нижние юбки. Муслиновые платья, которые, если бы меня спросили, годились только на то, чтобы надеть их в качестве ночнушки и тут же снять. Или содрать.

Я ругнулась на свое разгулявшееся воображение и продолжила перебирать вещи. Деревянная шкатулка. Внутри оказалось несколько шпилек, серьга без камня, кусок сургуча — зачем, если Даша никому не писала? Пуговицы, выточенные из ракушек, кружевная тесьма с золотой нитью — возможно, сама по себе весьма недешевая, но совершенно ненужная мне сейчас.

В сердцах я захлопнула крышку сундука. Через пару секунд в дверь постучали.

— Дашка, чего буянишь?

— Заходи, тетушка.

— Ты чего тут? Воров ловила али чего полезное ищешь?

— Роспись приданого.

Тетка сразу перестала улыбаться.

— У мужа ищи.

— То есть?

— Батюшка твой после свадьбы ему бумагу отдал.

— Гениально! — не удержалась я. — Отдать человеку, который промотает приданое, перечень того, что именно он проматывает.

— Так кто ж знал-то? — всплеснула руками тетка. — При батюшке-то твоем Анатоль Василич тихий был да вежливый. В любви клялся, тебя всю жизнь на руках обещал носить. В гости вы с ним приезжали каждую неделю, на пироги.

А потом батюшка стал преступником и Ветрову не осталось никакой пользы от этого брака — и он перестал притворяться.

— А что там было, тетушка? — поинтересовалась я.

— Кровать красного дерева, здоровенная такая. Во дворе отдельный навес для нее строить пришлось, а потом, когда в дом молодых увозили, так в окно мужики поднимали, в дверь не пролезала.

Я представила себе этого монстра и не удержалась:

— Да уж, кровать — самое главное в семейной жизни!

Тетка то ли не поняла, то ли не захотела понять.

— Батюшка твой сказывал, заграничная. Резьба, накладки золотые. Красивущая. Тысячу восемьсот он за нее, сказывал, отдал.

— Сколько? — не поверила своим ушам я.

— Тысячу восемьсот. К ней комод и туалетный столик с зеркалом. Тоже красивые, но не такие.

— Та-а-ак, — протянула я. Села за стол и придвинула к себе отцовскую книгу. — Значит, кровать за тысячу восемьсот. Да ты садись, тетушка, не стой как неродная.

Она опустилась на сундук, подождала, пока я нацарапаю список мебели и подниму голову.

— А зеркало и комод почем?

— Не сказывал батюшка твой. Только говорил, что он этим приданым еще нос господам утрет, не за каждой барышней такое дают. Постель пуховая к кровати, само собой. Шесть подушек, два одеяла, перина.

Я представила, как на смазливую физиономию Ветрова опускается пуховая подушка и больше не поднимается. Воображаемое зрелище мне определенно понравилось.