Книга Хозяйка пряничной лавки 3, страница 25 – Наталья Шнейдер

— Что еще?

— Серебро столовое, батюшка хвалился, что на полторы тысячи. Шелка хатайские на шесть сотен и бархата дорогого два куска. Шубка твоя, в которой ты до сих пор ходишь.

— Ну хоть в чем-то я хожу, а не Ветров носит, — хмыкнула я.

— Убор жемчужный твоей матушки. Ожерелье в три нитки, с золотой застежкой, и серьги. Девять сотен по старым ценам, а сколько по нынешним — бог его знает. Образа в серебряных окладах…

Видение подушки стало еще привлекательней.

— Деньги. При всем честном народе мужу твоему передал…

— Мужу! — Я проглотила ругательство.

— Да разве ж молодуха с такими деньжищами управится! Пятнадцать тысяч, не баран чихнул!

Луша на подоконнике возмущенно выругалась по-беличьи. Я от души ей позавидовала: при тетке так выражаться не стоило. Не управится, значит, молодуха с такими деньжищами. Зато молодец управился отлично.

— Что еще?

— Чулки, белье, платья — вон сундуки у тебя стоят. Убор с коральками тебе справил. Много чего было, все и не упомнишь.

— Тетушка, а ты можешь подтвердить это в суде? — спросила я.

— Мочь-то могу, да кто же мне поверит, — вздохнула Анисья. — Я твоя тетка родная, при тебе живу, твой хлеб ем. Ветров скажет, старуха племяннице помогает, вот и насочиняла. Кому суд поверит — барину с его дворянским словом или купчихе?

Когда судья такой же дворянин. Да и вообще, как выглядит суд в этом мире? Я вдруг поняла, что представляю его исключительно по картинкам из фильмов. Вот адвокаты обеих сторон, вот блистательная полемика, вот зрители, восторженно внимающие…

А как на самом деле? Спросят ли меня хоть о чем-то или возьмут документы и решат все за закрытыми дверями? Спросить у Громова, что ли, он-то точно знает.

Ладно, леший с ним, с Громовым, мы и без того с ним что-то каждый день разговариваем — притом что я собиралась вообще с ним не общаться.

— Спасибо, тетушка, — сказала я.

Посмотрела, как закрылась за ней дверь.

Вернулась к столу. Зачем-то еще раз изучила свои корявые строчки. Перевернула книгу, открыв первые страницы — там, где писал Захар Харитонович. Разобрала даты.

Выходило, что начал он ее вести примерно за полгода до дочкиной свадьбы и записывал в нее примерно год. Может, найду что стоящее?

Почерк у Кошкина был разборчивый. Крупный, угловатый, размашистый. Пиши он нормальными русскими буквами, я справилась бы с ним без проблем. Но местные завитушки… Вместо того, чтобы выхватывать знакомые очертания слов, приходилось разбирать, будто первоклассник букварь.

Наконец мне попалась знакомая сумма.

Лангедойльскому мебельщику Шарлю Персье доплачено за кровать красного дерева с золоченою инкрустациею, предназначенную в приданое за Дарьею, пятьсот отрубов из тысячи восьмисот.

По крайней мере заграничная кровать существовала точно.

Не знаю, сколько я проковырялась над этими записями. Опомнилась, только когда Нюрка сунулась с вопросом, подавать ли ужин постояльцу. Вернулся, значит.

Я отправила ее с ужином. Взяла с комода лист оберточной бумаги, которую сохраняла для своих письменных экзерсисов, оторвала кусок.

«Петр Алексеевич, росписи приданого пока найти не могу, но со слов тетки получается, что в моем приданом было примерно следующее…» Дальше пришлось переписать уже составленный перечень.

Да уж, если я и дальше буду марать бумагу так же активно, возможно, научусь нормально писать куда быстрее, чем предполагалось.