Книга Хозяйка пряничной лавки 3, страница 96 – Наталья Шнейдер

Мария Павловна поймала сына за шиворот прежде, чем тот успел возмутиться, и увела из гостиной.

— Ну, повеселили, — объявила Марья Алексеевна, отсмеявшись. — А теперь, господа ряженые, в фанты. Пес твой, Глаша, тебя выдал. Граф наш, как бы мужиком ни рядился, а выправку не спрячешь. С Елизаветой Дмитриевной мы пуд соли съели, грех мне ее не узнать. Княгинюшка наша доктор и есть, а князь, ревнивец этакий, свою супругу ночью из дому одну точно не отпустит.

Журавль фыркнул. Я вспомнила, что той кошмарной ночью, когда постоялец умирал у меня на глазах, княгиня приехала без мужа — наверное, он все же не такой ревнивец, как говорит Марья Алексеевна.

— Вот Мишка… Не покажешься?

Медведь покачал головой. Хозяйка притворно вздохнула, однако спорить не стала.

Кивер пошел по кругу. Гусар первым бросил туда перстень, снятый с собственного пальца, цыганка отцепила от мониста монетку, Доктор пожертвовал пенсне. Журавль долго шарил под тулупом и наконец выудил брелок с цепочки часов.

Подростки переглянулись и, сопя от усердия, отдали кто пуговицу, кто ленту из косы, а средний после долгих колебаний расстался с перочинным ножиком.

Я сунула руку под тулуп и отстегнула брошь с пояса. Медведь помедлил — насколько я понимала, ему отдавать фант было вовсе не обязательно — но все же стянул с лапы рукавицу и бросил ее поверх всего остального. Рука под рукавицей оказалась вполне человеческой, и я отвела глаза.

Марья Алексеевна удовлетворенно кивнула.

— Спасибо, Мишка. Не стал чиниться.

Она развернула кресло спинкой к нам. Мария Павловна завязала матери глаза платком, а потом запустила руку в кивер и вытащила первый фант. Пуговицу.

— Что этому фанту сделать?

— Этому фанту, — объявила Марья Алексеевна, — трижды прокукарекать.

Долговязый страдальчески закатил глаза, но вышел на середину. Голос у него на втором «кукареку» сорвался в писк, и братья повалились друг на друга от хохота.

Лента.

— Этому фанту басню прочитать. С чувством.

Барышня, пунцовая, встала у печи и принялась читать басню про медведя и пасеку. С чувством у нее получилось только начало: «Медведь, прознав, что пасечник уехал в город, пришел на пасеку медком утешить голод», а дальше она частила так, что пчелы едва поспевали за медведем.

Гусар все равно крикнул «браво!».

Пенсне.

— Этому фанту — сплясать с журавлем.

Доктор, подвернув рукава сюртука, присел в реверансе. Журавль поклонился, едва не задев клювом люстру. Танцевали они под гусарский бас и ритмичные хлопки остальных. Журавль то и дело пригибался, спасая голову от свечей. Доктор выглядел суровым и серьезным, но когда танец закончился, Анастасия все же не выдержала и рассмеялась, а следом за ней и все в гостиной.

Ножик.

— Этому фанту сказать каждой даме по любезности.

Средний побледнел, потом покраснел. Решительно подошел к гусару.

— У вас… усы знатные.

Гусар расхохотался басом и подкрутил ус. Гадалке досталось «монисто звонкое», бабушке «кресло мягкое», а мне, после долгого раздумья, «рога красивые». Луша на рогах возмущенно цокнула: про нее-то забыли.

Монетка из мониста.

— Этому фанту спеть.

Гадалка спела, негромко и протяжно, что-то про дорогу и про степь. Я этой песни не знала. В комнате на миг стало тихо.

Мария Павловна снова опустила руку в кивер. Вытащила мою брошь и подняла ее повыше, чтобы видели все.