Книга Хозяйка пряничной лавки 3, страница 98 – Наталья Шнейдер

Это в порядке вещей, сказала я себе. Праздник. Все не взаправду. Фант есть фант, ничего он не значит. Почему хозяин дома косился на вожатого, а меня целовали вовсе не так аккуратно, я старалась не думать.

Подростков завезли домой, когда небо на востоке едва начало сереть. Мария Павловна встретила их на крыльце со свечой и велела немедленно спать.

У Северских мы стягивали с себя тулупы и личины в той же каморке с сундуком. Береста оставила красную полосу на лбу, мочальная борода — зуд на подбородке.

Глафира Андреевна присела на крышку сундука и долго сидела так, не торопясь подниматься. Лицо у нее осунулось, под глазами залегли тени. Анастасия Павловна посмотрела на нее и ничего не сказала, только поджала губы совсем по-докторски.

В передней уже ждали мужчины. Громов стоял у двери в шубе, при шейном платке, будто и не было никакого медведя. Дымчато-синий шелк в свете свечей казался глубоким и мягким. Белка с моего плеча юркнула в муфту и там затихла.

— Вот. — Елизавета Дмитриевна, уже без усов, но с сажей в уголках губ, кивнула на две корзины, полные пирогов, пряников и всякой снеди, собранной по домам. — Это надо в церковь. Нищим раздадут.

— Мы отвезем, — сказала Глафира Андреевна и тут же прикрыла рот ладонью, пряча зевок.

— Не стоит, Глафира Андреевна, — сказал Громов. — Нам по дороге. Я завезу.

Стрельцов посмотрел на жену, потом на Громова и коротко поклонился.

— Благодарю.

Нам по дороге. Ну конечно. Нам ведь домой. Обоим.

Сани нам уступил князь. Корзины поставили в ноги. Громов помог мне подняться, сам сел рядом, и сани тронулись.

У церкви было темно, только в окнах трапезной дрожал огонек. Громов сам отнес корзины к двери, о чем-то переговорил со сторожем, вернулся. Я смотрела на его спину и думала, что надо что-то сказать. Про поцелуй. Про фант. Про то, что праздник и все не взаправду.

Сани снова тронулись. Полозья поскрипывали, лошадь фыркала, и укачивало, как в колыбели. Небо над крышами светлело.

Надо было что-то сказать.

Я закрыла глаза, только на минутку.

Меня качнуло. Потом еще раз. Мерно, будто я все еще ехала в санях, только почему-то стало очень тепло, и щеку щекотал мех.

Я открыла глаза. Перед носом был воротник шубы. Выше — подбородок. Гладко выбритый, хоть уже и потемневший к утру.

Громов нес меня вверх по лестнице. Моей лестнице. В моем доме. На руках.

Я замерла, боясь шевельнуться. Под ухом мерно стучало его сердце, слышное даже сквозь одежду. От шубы пахло морозом.

Внизу затворилась дверь. Кто-то, Нюрка, наверное, прошлепал босыми пятками в сторону кухни. Из теткиной спальни доносился ровный храп.

— Поставьте меня, — выговорила я.

Громов остановился на верхней ступеньке. Помедлил и опустил меня на ноги. Аккуратно, придерживая за локоть, пока я не нашла равновесие.

Я направилась к спальне, ожидая, что он развернется и уйдет к себе. Но Громов шагнул следом. Сердце заколотилось. Надо было юркнуть в дверь и закрыть ее, но я остановилась на пороге, лицом к нему. Ожидая… сама не знаю, чего я больше хотела: чтобы он ушел или чтобы плюнул на приличия и переступил порог.

— Фант исполнен, — сказал он. — Коза доставлена домой в целости и сохранности.

Я хотела засмеяться, но вышло что-то сиплое.

— Благодарю. — Голос не слушался. — Доброй ночи, Петр Алексеевич. То есть… доброго утра.