Книга Утаенный меч, страница 108 – Елизавета Дворецкая

В горницах немного потолковали об этом и забыли, Феофании даже не стали доводить. Всем еще было памятно то тяжелое время, когда Роман, под влиянием бабки, чуждался молодой жены и чуть не уморил ее насмерть тоской. Не хватало еще тревожить старую княгиню известием, что и на второго ее внука притязает невеста, которую Феофания никак не сочтет подходящей! Опять все сызнова начнется! Теперь-то князь опомнился, дневал и ночевал у жены, почти от нее не отходил, покинув все дела на Иерофей, Рагуила, Ратимира и прочих ближников. Да как бы не было поздно. Нелюбовь Романа в те месяцы после свадьбы нанесла Апраксе смертельную рану, и любовь его уже не могла ее залечить.

Проскользнули, прокрались темные дни, и вот пришло Рождество Христово. Канун Рождества – Сочельник, последний день поста, особенно строгий, но с утра уже готовили угощение к завтрашнему пиру. Вечером весь княжий двор собрался в собор на Великое повечерие и утреню. Идти решила и Феофания. В последние дни она ободрилась, окрепла и посчитала особенно важным поблагодарить господа за избавление дома от бед. В сумерках в столовую палату собрались на сочиво – кушанье из разваренного зерна с орехами и медом. Феофания сидела в платье из темно-зеленого шелка с золотым шитьем, из-под него виднелось нижнее – лилового шелка, тоже с шитьем и золотыми нарукавниками. Очелье было удивительное: затканная золотом полоса, а поверх нее вышиты шелком фигуры Христа, Иоанна Крестителя и Богоматери. Вышла к столу и Апракса – в верхнем платье светло-малинового шелка, затканного золотисто-желтыми пышными цветами, в нижнем платье похожего золотистого шелка, с красными самоцветами на опястьях. При свечах было не так заметно, как изнурила ее болезнь, и она казалась прекрасной, словно ясная заря.

Боярыни – Лексана с четырьмя дочерьми и внучками, Вивея с невесткой, Веселиса и Графида, жена Ратимира –Наталья с двумя старшими дочерьми, еще девицами, Евланья, Рагуилова воеводша Улиана, – тоже разоделись в разноцветные шелка и щеголяли друг перед другом шитыми очелями, опястьями, рясками и перстнями. Встав от стола, взялись за пышные шубы, крытые шелком, – идти в собор. Служанки накинули соболью шубу на плечи Апраксе, князь сам помог ей одеться и повел жену к выходу.

Через площадь уже летел призывный звон колоколов у Бориса и Глеба, ему отвечали другие – у Ильи, Пятницы и Николы на Дровах в Нижнем городе, у Власия на торгу. На самом пороге Апракса вдруг приостановилась и вцепилась в руку князя.

— Погоди… Голова кружится…

— Пойдем! – Князь повел ее к лестнице. – Утомилась ты, лебедь моя дорогая. Тебе отдохнуть надобно. Ступайте, мы подойдем! – велел он застывшим ближникам.

Феофания поджала губы, покачала головой, но вслух осуждать молодую княгиню, которой вдруг перед рождественской службой понадобилось отдыхать, не стала. Ладно бы и впрямь была тяжела, да что-то не видно.

Князь отвел жену в горницы, отослал Евланью и даже служанок в церковь за остальными, сказал, что сам побудет с княгиней, пока она не оправится. Всеволоду и прочим тоже велел идти, но несколько отроков уселись на ступени крыльца его дожидаться. Сняв с жены шубу, князь уложил Апраксу на постель, стянул с нее обувь и прилег рядом. В горнице горела одна свеча, кроме лампадки у Спаса. Долетал, чуть приглушенный, звон в соборе через площадь.