Книга Обреченный венец, страница 23 – Елизавета Дворецкая

— Превознесу тебя, Господи, что Ты поднял меня и не дал моим врагам восторжествовать надо мною.

Господи, Боже мой! Я воззвал к Тебе, и Ты исцелил меня.

Господи! Ты вывел из ада душу мою и оживил меня, чтобы я не сошел в могилу^[16]…

Сошел в могилу… Сошел в могилу… Эти слова отдавались в тяжелой голове, как приговор, как окончательное решение и объяснение. Темнота, тяжесть и голос, взывающий к богу. Голос был юным, звонким, но мягким, не ранящим, а ласкающим слух и душу. Роман вслушивался, в этом голосе для него сосредоточилось все: и собственная смерть, и надежда на спасение. Голосу вторили мягкие звуки струн, такие тонкие, легкий, светлые и греющие слух, будто незримые, бесплотные пальцы ангелов перебирали солнечные лучи. Даже вроде бы теплым духом ладана повеяло, и показалось, что он в храме, среди цветной росписи, и святые взирают на него со всех сторон, а сам господь – сверху, из-под высокого купола.

Исцелил меня? Оживил меня? Он же умер. Поэтому и нет ничего – только темнота, бессилие и имя божье… Оживление – воскресение в царстве святых… Хотелось бы увидеть его, но темнота слишком давила на веки.

А юношеский голос взывал:

— Пойте Господу, святые его, славьте память святыни Его, ибо на мгновение гнев Его, на всю жизнь благоволение Его: вечером водворяется плач, а наутро радость…

На всю жизнь благоволение… на всю жизнь… А она есть – жизнь? Где она? Как далеко?

Голос умолк, и Роман застонал бы от горя этой потери, если бы имел на это силы.

— Князюшка, родной, ты очнулся? – уже с другим, обыденным выражением произнес тот же голос. – Можешь глаза открыть?

Роман сделал усилие – и глаза в самом деле открылись. Это первое живое движение несколько рассеяло убежденность в собственной кончине, но вместо радости принесло только растерянность.

Полутьма, в которой он пока ничего не мог разглядеть, кроме одного: это не царство божие и даже не привычный плечеевский храм Бориса и Глеба.

— Хочешь пить?

Сильная, но мягкая рука бережно обхватила его за плечи, помогла немного приподняться – левое плечо прострелило болью, – и поднесла к губам деревянный ковш с водой.

Выпив несколько глотков, Роман почувствовал себя почти живым – вернее даже, прочувствовал, что не в могиле, не на том свете, а все еще на этом. Но не в лучшем его месте и не в лучшем виде – кругом было темно, сыровато и пахло затхлым. Болело все – плечо, бедро, бока, левая рука… И хуже всего – голова, от этой боли мутило, и он поспешно лег опять.

Роман с усилием сосредоточился на последних воспоминаниях – на последнем, что было перед этой могилой. Битва при Ждиборе: он сидит в седле, с вершины холма следя за золотым шлемом Ярослава владимирского. Помнил, как дал приказ и сам помчался вниз с холма, перерезая путь рязанскому засадному полку. Немного помнил схватку – эти воспоминания были разбиты на мелкие осколки. Помнил даже, как две стрелы вонзились ему в плечо и в бедро. Едва он ощутил эти удары и покачнулся в седле, как конь его взвился на дыбы и стал падать. Он рухнул вместе с конем в смертную бездну, с чувством, что никакая сила не сможет поднять его назад к свету – и все.

— Где я?

— Во Вронске мы, княже. На дворе у князя Святослава. Внизу… в порубе.

— А ты кто? – Моргая, Роман вгляделся в незнакомое миловидное лицо. – Почему со мной тут?