Книга Обреченный венец, страница 62 – Елизавета Дворецкая

Девка, Калиса, привыкшая к внезапным пробуждениям, тут же подскочила, поклонилась княгине и босиком метнулась за дверь. Феофания отбросила одеяло, встала и прошла по коврам к оконцу. Показываться челяди неприбранной ей, конечно, не полагалось, и она только глянула в щелку, принюхалась: нет, дымом не пахнет. Пахнет зрелым летом – когда даже на рассвете роса пробуждает запах раскаленной солнцем земли, спелой зеленью, пыльной желтой нивой… Всех этот запах радует – только бы дал бог убрать хлеб без дождей и гроз! – а в душе Феофании он уже много лет пробуждал тоскливое чувство отчуждения. Прошла давно ее молодость, прошла и зрелость. Теперь она – старуха дряхлая, дерево сухое, подгнившее. Никто ей уже не будет рад, кроме матери-сырой-земли, что всех принимает, кого породила когда-то…

Вернулась Калиса.

— То, госпожа, Игнат челядь поднял, – сообщила она, с усилием подавляя зевок. – Пир готовить.

— Какой пир? – Сидящая на лежанке княгиня вытаращила глаза.

Уж не до пиров ей было с самой весны, с Бориса и Глеба Сеятелей, когда Роман с дружиной ушел на запад.

— Так для князей наших, для господина Романа и Всеволода. – Калиса вытаращила глаза. – Игнат сказал, они приедут нынче… Ты же сама приказала! – озадаченно добавила Калиса.

— Я приказала? – Княгиня порылась в мыслях, но не нашла, чтобы вчера отдавала такие приказы. – Постой… Господин Роман приедет? – Она подалась вперед. – Он нашелся? Нынче? Откуда ведомо? Почему мне не сказали?

— Игнат сказал… ты приказала…

— Гонцы были?

— Не знаю, госпожа!

— Давай одеваться!

Когда Феофания, одетая и прибранная, как полагается, вышла на высокое крыльцо, двор был оживлен и полон суеты. В ворота гнали бычка и пять баранов, дымили печи в хлебне и поварне, возле них сгружали с телег дрова. Уже разносился запах печеного хлеба и паленой щетины – на заднем дворе опаливали свиную тушу.

— Игнашка! – Княгиня, заприметив старшего ключника, махнула рукой.

Тот подошел к нижней ступеньке и поклонился:

— Дело спорится, госпожа! Хлеб печется, пироги сажаем, рыбу сейчас привезут, скотину пригнали.

— Вы что тут затеяли?

— Как – что? – Игнат вытаращил глаза. – Как ты приказала! Господина Романа с господином Всеволодом встречать готовимся.

— Кто сказал? – Феофании казалось, это продолжается сон. – Гонец был?

— Ты сказала, госпожа! – Игнат удивился еще сильнее. – А про гонца не ведаю.

— Когда я тебе сказала?

— Так через Богдальца передала, вчера к вечеру. Чтоб, мол, до зари всех поднять и пир для господина Романа изготовить…

— Через Богдальца? – Княгиня, усомнившись в собственном рассудке, нахмурилась. – Позови мне его.

Через несколько мгновений светловолосый отрок стоял перед ней. С тех пор как он привез ей вести от Романа – о его ранении, пленении и почти насильственном обручении с дочерью Святослава вронского, – княгиня видела его всякий день. Ехать обратно во Вронск с Иерофеем она ему не велела, чтобы держать под рукой и расспрашивать о тамошнем житье Романа. Был он всегда вежлив, скромен, приветлив, охотно откликался на любое поручение. Не выделялся, не бросался в глаза, но стоило о нем подумать – так вот и он.

— Здорова будь и благополучна, госпожа! – Богдалец низко поклонился, глядя на нее ясными голубыми глазами.

Княгиня не раз уже замечала: отрок как отрок, и не сказать чтобы красавец, везде полно таких, – а от взгляда его веет добротой и покоем, так что на душе сразу делается легче. Не диво, что Роман быстро его приблизил.