Книга Магазин волшебных питомцев 4, страница 86 – Сергей Шиленко, Гриша Гремлинов

Бумага оказалась обычной, вырванной из блокнота в клетку. Почерк — крупный, кривоватый, с сильным нажимом.

«Сегодня. 00:00. Горенский лесопарк, восточный въезд, за шлагбаумом старая котельная. Быть при полном снаряжении. Опоздаешь — уйдут без тебя. Сожги».

Улыбка, которая держалась на лице всю дорогу от крыльца, сползла тихо и незаметно. Полночь. Сегодня, мать их. Кира говорила чётко: Разлом зреет, время есть, закупайся спокойно.

В прошлой жизни такие вводные назывались коротко и матерно. Внезапная смена графика — это либо чужая паника, либо чужой умысел. Возможно, Разлом созрел раньше срока, и группа рвётся войти первой, пока конкуренты чешут затылки. Либо кто-то намеренно сжал сроки, чтобы новичок пришёл сырым, необеспеченным и удобным.

Пальцы сами смяли бумажку.

Балаболка тем временем добралась до банки с сушёными гаммарусами, обошла её кругом и постучала клювом по стеклу, интересуясь содержимым.

— Заслужила, — согласился я.

Полез под прилавок, в жестянку, где держу «валюту для переговоров с пернатыми». Достал половинку грецкого ореха, пару кусочков сушёного мяса и главное — гладкий стальной шарик от подшипника, отполированный до зеркала и достаточно крупный, чтобы не проглотила.

Мясо сорока схватила первым. Она прижала кусочек лапой к столешнице, придерживая когтями, и начала отрывать волокна короткими рывками головы, помогая себе всем корпусом. Ела быстро, жадно, поглядывая по сторонам между глотками. Типичная манера птицы, привыкшей, что добычу в любой момент могут отнять.

Потом она заметила шарик.

Всё остальное перестало существовать. Балаболка замерла, вытянув шею, зрачок сузился. Прыжок, ещё прыжок, короткий выпад — и стальная игрушка оказалась в клюве.

— Мне-е-е! — взорвался Архимед. — Мне тоже! Шар-р-рик! Мясо! Орех! Птичка голодает! Птичка страдает! Птичка в клетке сидит, а гости жрут!

— Ты сам туда залез, дверца открыта.

— Пр-р-ринципиально сижу! — сообщил какаду и тут же вылез.

Пришлось выдать вторую половину ореха, а сверху ещё и целый в качестве компенсации морального ущерба, иначе ор стоял бы до вечера. Архимед принял подношение, зажал лапой, повернулся к сороке спиной и начал грызть с показательным хрустом, всем видом демонстрируя, кто в этом доме получает премиальный паёк.

Записку я сунул в инвентарь, а Балаболку подхватил на палец. Снова вышел на крыльцо.

— Лети, — сказал я, поднимая руку.

Сорока приподняла хвост, качнулась на пальце, набирая инерцию, и сорвалась. Пролетела над крыльцом, заложила вираж вокруг фонарного столба и пошла над улицей своим суетливым, дёрганым полётом, мелькая белым и чёрным, пока не растворилась среди тополей.

Я вернулся внутрь, и настроение мне сразу поправили.

В центре зала шла война.

Точнее, с точки зрения двух участников из трёх, шла увлекательная охота, а с точки зрения третьего продолжался послеобеденный сон в затруднённых условиях.

Фурия лежала на боку возле стеллажа с кормами, вытянув лапы. Тёмно-бурый мех на широком загривке ходил волнами при дыхании, палевая полоса от плеча к бедру казалась в полумраке светлым мазком. Швы на боку затянулись хорошо, шерсть вокруг них уже отросла жёсткой щёточкой.

Лис подкрадывался с фронта — на полусогнутых, прижав уши к затылку. Потом фенек делал молниеносный бросок, шлёпал росомаху лапой по морде, отскакивал в высоком прыжке боком и уносился за прилавок, откуда через секунду высовывался кончик носа.