Книга Второй шанс для Лекаря. Том 1, страница 147 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Он всё повторил, потёр руку, на которой краснел след от ремня, и поглядел на меня искоса.

— А ведь этого, Михайло, и наш полковой лекарь, поди, не знает.

— Твоё дело, чтоб знал ты, — я выложил на лавку то, что принёс с собой. — И последнее. Собери себе суму лекарскую, походную, и держи при седле. Вот тебе начало.

Я разложил перед ним добро, собранное загодя. Корпия в чистой холстине. Полосы полотна, скатанные туго. Их я самолично прогладил горячим утюгом и наказал ему делать так же, жар убивает в тряпке гнилую нечисть. Фляжка хлебного вина, рану промыть и руки обмыть, а вовсе не для веселья. Игла с нитью в вощёной бумажке, держать в вине. Мешочек сушёного тысячелистника, присыпать сочащуюся рану. Малый горшочек мёду. Им деды раны мазали, и они тут были правы: гниль мёда не любит.

С мёдом всё особенно интересно. Он заживлял раны благодаря своей густой структуре. Она создавала защитный барьер от грязи. За счёт высокой концентрации сахара буквально вытягивала влагу из бактерий. А природная кислотность останавливала размножение заразы. Не говоря уже о перекиси, которая появлялась благодаря ферментам пчёл.

Сергей перебирал всё это молча, взвешивая на ладони каждую вещь, и укладывал обратно бережно, как патроны.

— Спасибо, брат, — сказал он наконец, и слово это вышло у него само собой, нечаянно. Кажется, он его и не заметил. А я заметил и виду не подал.

— Записывать будешь?

— Буду, — он потянулся за пером. — Только теперь уж сам, без диктовки. Я, брат Михайло, твою науку, кажется, начал понимать нутром.

* * *

Работу штатным лекарем никто не отменял, и после урока я отправился в Мариинскую.

Обход я начал с Панкрата. Тот шёл на поправку медленно, как и положено цинготному, но шёл. Дышал он всё ещё через перо, говорить не мог и объяснялся кивками да пальцами, зато дёсны его понемногу светлели, а крапины по шее бледнели с каждым днём. Рассол и хвойный отвар делали свою тихую работу. Я осмотрел разрез, сменил корпию и показал ему кулак с оттопыренным большим пальцем.

Затем сам же себя осёк. Жест этот здешним был неведом, но Панкрат каким-то образом меня понял и слабо усмехнулся глазами.

У койки Авдеева меня нагнал Никитин с моей бумажной трубкой в руках. Он теперь таскал её с собой повсюду, как монах чётки.

— Михаил Алексеевич, а послушайте, я верно слышу? — он приставил раструб к Авдеевской груди, послушал сам и уступил мне место. — Справа внизу вроде как тише хрипит, чем третьего дня. Или мне мерещится?

Я послушал. Справа внизу и вправду прояснялось, хрипы уходили, дыхание пробивалось глубже.

— Не мерещится. Идёт на поправку Авдеев, — я вернул ему трубку. — Только раструб прижимай плотнее и сам не сопи. Себя слушаешь или больного?

Никитин просиял так, будто я его в лейб-медики произвёл. Ученье двигалось, и двигалось быстрее, чем я смел надеяться.

Дальше день покатился по накатанной. Я повздорил с экономом, который причитал, что мои котлы с кипятком жгут дров на треть больше прежнего и что этак больница по миру пойдёт.

В коридоре мне встретился Штосс с кипой бумаг, поглядел сквозь меня и прошёл мимо. С того разговора в ординаторской мы раскланивались молча, и такое перемирие меня вполне устраивало.

А перед самым полуднем в приёмном покое грянуло знакомое.