Книга Второй шанс для Лекаря. Том 2, страница 114 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Слово моё твёрдое! — объявил он за столом. — В трубки твои, Михайло Алексеич, вкладываюсь вдвое против прежнего. И попробуй только с этими деньгами не прославиться.

Отец расплатился иначе. Вполголоса, глядя на лошадей.

— Бумаги свои готовь. Которые по лекарской части. Погляжу, чем помочь. Я сказал, видно будет. Вот и видно стало. Слова бросать на ветер я не привык. Поэтому поддержу твои начинания, Михаил. Иначе и не могу. Но будет от меня лишь одна короткая поддержка.

— Дальше я сам, как и всегда, — кивнул я. — Благодарю, отец. О большем просить и не стал бы.

Всю дорогу до города я думал о двух вещах. О том, что нынешняя ночь дала мне больше иного года, и о том, как ровно сидел в тумане наш учитель, как командовал детям коротко, в два слова, и как эти команды исполнялись прежде, чем бывали поняты. Гувернёров такому не учат нигде.

Кем же был Лука Осипович до своей юности? Простым дворянином? Нет уж, вряд ли. Что-то здесь не так. И это тайну я узнаю нескоро. И то не факт, что узнаю.

Хотя… Зная мой характер…

Да я ж до любой истины докопаюсь!

Рано или поздно.

* * *

Через день я стоял в знакомом переулке за Фурштатской, у наёмного дома, и глядел, как помощник Ртищева Фомич увязывает на возке дорожный сундучок.

Ртищев вышел ко мне на крыльцо сам. В дорожном платье, затянутый, ещё худой, но худоба его сделалась уже строевая, сухая. Щёки его взялись цветом, шаг сделался твёрд, и есть он, по словам матери, стал так, что кухарка крестилась. Я глядел на него и подводил про себя счёт. Молодое тело, сухая неделя после хинина, еда встала впрок. Он был здоров. Годен, как пишут в полковых бумагах.

Говорить ему было трудно. Он начал с лошадей, потом свернул на прогоны и осеннюю грязь, потом выругал ямскую контору. Я слушал и ждал, и он злился, что я жду, и от злости краснел шеей. Потом шагнул, как в холодную воду.

— Благодарю вас, — сказал он твёрдо и глядя мне в глаза. — За лечение. И за молчание. Того и другого я не забуду, сколько проживу, — он помолчал, и следующее далось ему тяжелее всего. — И ещё. Про старое. Я вас, Михаил, задел словом. И семью Бутурлиных задел. А Сергея Петровича ещё и железом задеть умудрился. Я всё помню, сударь. Простите, коли можете.

— Это вы не мне должны сказать.

— Знаю, — желваки его напряглись. — Сведёт война с Бутурлиным, повинюсь перед ним сам. Даю слово. Хотя… Честно скажу, помирать от лихорадки мне проще, чем просить у кого-то прощения.

Оттого это и ценно. Он говорит со мной искренне.

— Верю, — кивнул я. — Видел и то и другое.

Он коротко, неумело усмехнулся, и на минуту разговор у нас пошёл легче.

— Склянку вашу берегу пуще пороху, — сказал он. — В полку, сказывают, лихорадки злее француза.

— Так и есть. Порошок делите, как я расписал. И другим не жалейте, вам одной склянки на роту хватит, если с умом тратить будете.

— С умом… — он хмыкнул. — Первый раз в жизни еду на войну с умом. Чудно.

У повозки поручик вдруг остановился и обернулся на полдороге.

— Скажите прямо, лекарь. Болезнь воротиться может? Там, на войне, — голос он держал ровно, но пальцы его мяли перчатку. — Свалюсь в самый час, когда падать нельзя?

— Может, — сказал я так же прямо. — Болезнь эта умеет прикидываться ушедшей. Затрясёт с холода, через день в тот же час, и вы её узнаете. Тогда порошок по моей росписи, три дня кряду, и отлежать сутки. Сделаете так — встанете. Не сделаете — сляжете надолго и не в своей воле.