Книга Второй шанс для Лекаря. Том 2, страница 116 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Двойня, Никитин. Готовьте повитуху к двойне, и пусть бранится на здоровье, — улыбнулся я.

Вот как выходит. Иногда трубка выявляет не болезнь, но счастье. Причём двойное!

Главный лекарь Робек перехватил меня после обхода, и вид у него был почти торжественный. Во-первых, Сила Гордеич прислал вторую дюжину трубок и сулил к Рождеству третью. А во-вторых…

Робек молча подал мне письмо.

Писано оно было рукой старой, с нажимом, и подпись стояла полная, с чином. Штаб-лекарь военного сухопутного госпиталя. Я вспомнил его сразу. На том судилище он сидел с краю, единственный за весь час не проронил ни слова, а после, в дверях, взял у меня трубку и сказал, что с нею сам лично поработает.

Он и поработал. Письмо было скупое, на полстраницы. У солдата гренадёрской роты он услышал через трубку то, чего ухом не слыхал, лечил наперекор общему мнению и оказался прав, в чём после удостоверился. Мнения своего общество не переменило, писал он. Но старик мнение своих коллег всё же переменил, а это в его лета случается нечасто. Просил же он для госпиталя дюжину трубок и наставление, если такое возможно.

А это…

— Ещё как возможно, — сказал я вслух. — Почти доделано уже.

— Дюжину я отправлю от больницы, — сказал Робек. — А платит пусть ваш барон, как и договаривались.

Суд в военном госпитале я тогда не выиграл, но дальше всё пошло строго по моему плану. Можно сказать, я взял реванш, и победил. Причём победил дважды, закрыв тем самым прошлую неудачу. Хотя… Можно ли назвать это неудачей? Нет. То было вынужденное поражение.

Поражение необходимое ради крупной победы!

И помог мне в этом деле старик, который смог всё же оценить качество стетоскопа. Так оно в нашем деле и делается. Целую залу не переубедить никогда. Переубеждается всегда один человек, которому больной важнее устаревшей науки.

* * *

Отец пришёл ко мне вечером, когда я сидел над бумагами, и первым делом отодвинул от себя чернильницу.

— Показывай, что насочинял, — попросил он. — Ты уже много раз упоминал про свой труд. Покажи. Ведь помощь в этих сочинениях я тебе и проспорил.

Насочинял я к тому дню немало. Наставление к трубке было дописано и снесено в цензурный комитет по всей форме, с дозволения начальства, и о листках моих я озаботился тем же порядком. Бумага в этом веке — щит, и щит я себе выправил заранее. Оставалось главное: закрепить за собою само дело.

Патентов здесь не водилось. Зато водились привилегии, жалуемые высочайшим именем, штучно, по прошению, и прошение такое надо было уметь писать. Я не умел.

Но!

Зато отец умел.

Он читал мой черновик долго, шевеля бровью, потом взял перо и принялся править, и я впервые в жизни глядел, как работает старый служака сенатского ведомства.

— Не так просишь, — говорил он, черкая. — Ты просишь денег, а просить надобно имени. Деньги казна жалеет, имя ей ничего не стоит. Пиши. Дабы слуховая трубка, лекарем Салтыковым измышленная, имя его носила и никем иным под своим именем делаема быть не могла… Вот так проси. Остальное приложится.

— А пойдёт бумага через кого?

— Через людей пойдёт, — отец поставил точку и поглядел на лист издали, щурясь. — Люди мне эти знакомы. Не все добрые, зато все должные.

— И долго ей ходить, бумаге? — уточнил я.

— Год проходит. Может, полтора. Бумага в России ходит шагом. Зато уж как дойдёт… так встанет накрепко! — он присыпал лист песком, стряхнул. — Трубку свою покажи.