Книга Второй шанс для Лекаря. Том 2, страница 20 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Тихий человек на заметном месте, — подметил Штосс. — Место старшего лекаря, Никитин, — это подписи. Под закупками, под аптечными счетами, под всем, что течёт через эту больницу. Тихий честный человек на таком месте кому-нибудь да мешает. Всегда.

Я прогнал несколько вариантов. И тут неожиданно всё в моей голове сошлось воедино.

И тогда я заговорил.

— Господа! — бросил я. — Кажется, у меня есть мысль, как выяснить, что стряслось на самом деле. Мы ещё можем спасти господина Мейера.

Мысль моя, которую я решил озвучить своим господам компаньонам, была проста до неприличия, и в этом состояла вся её сила!

Пока что получается, что мы собираемся воевать вслепую. Кто написал, что написал, в чём винят — ничего из этого мы не знаем, а гадать на кофейной гуще лекарь не должен.

Лекарь обязан собирать информацию, анамнез. Этим и нужно заняться, чтобы помочь нашему коллеге Мейеру.

— Прежде чем лечить, господа, надобно прочесть эту историю как анамнез. Как скорбный лист, — сказал я им тем же вечером, в кабинете у Штосса. Сидели мы при одной свече и обсуждали план дальнейших действий. — Болезнь наша, господа, лежит в Совете. И зовётся она документом. Всякую казённую бумагу, прежде чем ей лечь в дело, переписывает письмоводитель. Переписчик знает её наизусть, до запятой. Вопрос один: есть ли у кого из нас свой человек среди людей, трудящихся в экспедиции Совета?

Экспедицией здесь зовётся отдел государственного учреждения.

Никитин развёл руками. Зато Штосс поглядел на меня исподлобья долгим взглядом, и в глазах его я впервые увидел что-то похожее на веселье.

— Все рапорты этой больницы, Салтыков, идут через меня с самого её открытия. А до того я занимался похожим ремеслом, а потому хорошо знаком с некоторыми людьми из этой сферы. Крылов из экспедиции мне по гроб жизни обязан, я его сына от золотухи спас, — он помолчал и добавил суше. — Только предупреждаю: Крылов труслив, как заяц. Я могу поговорить с ним. Слово дам, что бумага из моих рук не выйдет. Стало быть, прочту вам вслух один раз и списывать не дам. Завтра к полудню я буду знать её наизусть.

Так в итоге и вышло. Штосс не солгал. В десять утра на следующий день он уже мог пересказать, что было прописано в том документе.

Донос. Да, это был именно донос! Как мы и думали.

Безымянный, хорошо отписанный и бил ровно в одну точку. Месяц назад в палате Мейера умер отставной чиновник Полозов, лежавший с водяночной болезнью. Умер ночью, тихо, обыкновенная ситуация. Так с водяночными больными обычно и бывает.

В бумаге же выходило, что умер он «от небрежения старшего лекаря, отказавшего страждущему в должном пользовании». Простыми словами, Карл Мейер якобы даже не старался его лечить.

А также его обвинили в том, что скорбный лист вёлся «с пропусками, кои наводят на размышления» и что родня покойного «вопиет о разбирательстве».

Внизу, для весу, были приписаны и обобщающие обвинение. Там говорилось, что Мейер уже чересчур стар и ничего не соображает, порядка не блюдёт. А дальше следовало уточнение. Обвиняющий писал, что в больнице завелись новшества, и возможно, это как-то связано с Мейером.

Под новшествами, видимо, подразумевались мои труды. Обвиняющий просто свалил всё в одну кучу.

— Родня вопиет, — повторил Штосс, дочитав нам это вслух. Процитировал он документ с таким отвращением, что мы с Никитиным даже не поняли, в чём причина такой интонации.