Книга Второй шанс для Лекаря. Том 2, страница 53 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Селезёнка.

Она выступала на два пальца, а так быть не должно. Болезнь сидела в нём не первый месяц и успела обжиться. Я поглядел на его сухие губы и подумал, что времени у этого человека меньше, чем он полагает. И меньше, чем полагаю я.

Мать всю ночь просидела рядом, подавала и грела воду. Часу в третьем она спросила шёпотом, не отворить ли ему кровь, прежние доктора отворяли. Я сказал, как думал. Ещё одно кровопускание убьёт его вернее болезни. Мать закивала, мелко, послушно, и больше про ланцеты не заговаривала.

К пятому часу его прошиб пот. Обильный, ручьями, рубаху пришлось менять дважды. Жар спадал, бред стих, дыхание выровнялось, и под утро Ртищев уснул. И выглядел при этом так, будто постарел лет на десять. Будто даже старческие нотки в лице промелькнули.

Приступ кончился, как ему и положено. Знал цену этой передышки. Не я его отпустил, болезнь сама отпустила, до послезавтра. Я лишь не дал огню спалить лишнего.

Я мыл руки над тазом, когда он открыл глаза. Слабость его была такая, что даже ненависть в нём еле тлела. Но всё же тлела.

— Вы ещё здесь, — проговорил он тихо.

— Ухожу. Приступ вернётся послезавтра, к вечеру. Я оставлю вашей матушке наставление, что делать. Если понадобится, сам загляну.

Он молчал долго, глядя в потолок. Пальцы его перебирали край одеяла.

— Полк ушёл без меня, — сказал он наконец в потолок, ровно и глухо. — Вы понимаете, что это значит? Через две недели из Петербурга уходит команда, повезут лошадей и припас, с нею можно догнать своих. Дальше зимник, декабрь. Потом уже никак, — он повернул голову, и сухие глаза его остановились на мне. — Мне надобно быть в седле через две недели. Любой ценой. Слышите, Салтыков? Я на всё согласен. Хоть на яд ваш. Раз уж решили меня лечить… Вылечите. Но срок у нас две недели.

Я вытер руки и подошёл к кровати. Говорить с ним следовало сейчас, пока слабость держала его гордость за горло.

— Тогда условия ставлю я. Первое: слушаться меня, как приказа по полку. Питьё, кора, еда и сон — всё по моему слову и в мой час. Второе: никаких иных лекарей и никакого ланцета, они вас в могилу сведут скорее лихорадки. И третье: о доме Бутурлиных при мне не поминать. Ни словом.

Он глядел на меня, и на скулах его ходили желваки. Слабые, но ходили.

— А о том, что видел здесь, — добавил я, — я молчу. Не ради вас. Ремесло у меня такое — молчать.

— Условия… — он усмехнулся углом рта, криво и бессильно. — Ставит условия. Мне. Салтыков.

— Лекарь вам ставит условия, — поправил я. — Салтыков остался за дверью.

Он прикрыл глаза. Я уже взялся за саквояж, когда услышал за спиной тихое, выцеженное сквозь зубы:

— Согласен.

Руки он мне не подал. Но я этого и не ждал.

По дороге домой, на утреннем морозце, я упорно считал. Почему-то в морозную и дождливую погоду голова моя работала особенно хорошо.

Хинная кора, которой у Лемке лежит полмешка, приступы придавит, если варить и дозировать с умом. Но придавить и вычистить — это разные вещи. С придавленной лихорадкой он сядет в седло, и где-нибудь на третьей неделе пути она встанет из его селезёнки в полный рост, посреди чужого тракта. И там ему никто уже не поможет.

К сроку его может собрать только чистая сила коры, концентрат. Тот самый, что мы с Лемке пока умеем получать в виде горькой грязи.