Книга Второй шанс для Лекаря. Том 2, страница 56 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

К полудню за свёртком, как было уговорено ночью, пришёл Фомич и унёс кору с наставлением в переулок за Фурштатской.

Так у нашей зимней работы появилось расписание. Вечера мои теперь были рассчитаны до самого воскресенья, и в расчислении этом не осталось ни одного пустого часа.

* * *

Домой я вернулся уже в сумерках, и Гришка, принимая у меня шинель, подал два письма разом.

— Почта нынче была, барин. Одно письмо, сказывают, издалека шло.

Первое письмо было от Бессонова. Его я вскрыл первым.

Майор писал коротко, по-военному, прямыми словами. Добро моё он помнил и помнить обещался. О Ефиме Скопине — сыне процентщика — отписал в тот же день кому надобно, и дело, по его словам, было почти слажено.

Парня определят при госпитальной части, к бумагам и счёту. Чтобы глаз своих слабых не прятал. Я перечитал это место дважды и мысленно снял перед майором шляпу. Одним книжным рекрутом, забритым под пули, в этой войне будет меньше.

А вот дальше шло то, чего я ждал больше всего. О человеке, про которого я напоминал, Бессонов писал скупо. Он обещал свести меня с влиятельным лекарем, но пока что не сложилось.

Тот нынче в отъезде по военной надобности, при армии, и когда воротится, одному богу ведомо.

«А как судьба нас сведёт, о вас заговорю непременно. Слово моё вы знаете».

Я сложил письмо. Что ж, подождём. Человек военно-хирургической части в год войны и должен быть при армии, странно было бы застать его у камина. Придёт время, и, буду надеяться, я с этим человеком пересекусь. А пока мне есть, чем себя занять. Дел выше головы!

Второе письмо было на плотной бумаге, и я сразу отметил почерк: писарский, до ужаса ровный.

«Милостивый государь Михаил Алексеевич. До господ лекарей военного сухопутного госпиталя дошли слухи о некоей слуховой трубке, каковую вы полагаете полезною во врачевании. Общество желало бы выслушать ваши основания, буде таковые имеются, в субботу, седьмого числа сего октября, в два часа пополудни. На изложение вам отведено будет время до получаса».

Подпись я разбирал долго и не разобрал. Да она и не имела большого значения. Куда важнее было слово «с товарищи», приписанное под нею.

На здешнем бюрократическом языке это означало только одно: подписывался один, но за его спиной монолитом стояла вся госпитальная коллегия. И это тревожный сигнал.

Я перечитал письмо второй раз, уже медленно, по-рабочему. Врачебная привычка читать людей годится и для бумаг, а эта бумага говорила о своих сочинителях больше, чем они хотели сказать.

У них в госпитале лежали две трубки, розданные даром, из рук в руки. Это я знал точно. Они эти трубки держали, слушали через них больных. А в письме пишут, мол, до них дошли «слухи». Будто речь о какой-то базарной сплетне. Стало быть, признавать, что инструмент был у них в руках, общество не желает.

«Некоей трубке», «буде таковые имеются» и «на изложение вам отведено будет время до получаса».

Они не настроены всерьёз. По этим словам я всё прекрасно понял.

И последнее, самое красноречивое!

Трубки в госпиталь передавал Робек, главный врач Мариинской, человек с именем, которое в этом городе весит немало. По всякому учёному порядку писать полагалось бы ему. А написали мне, сверхштатному юнцу, через голову Робека. Позвали к себе, в свои стены, где их будет целая группа, а я один.