Книга Второй шанс для Лекаря. Том 2, страница 59 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Положим, так, — старший доктор сощурился. — Это вам и служитель в сенях мог сказать.

— Мог. А вот этого не мог, — я положил руку Матвееву на плечо. — Лёгкие у него целы. Болезнь сидит в сердце. Заслонка сердечная сузилась и обросла, кровь через неё цедится как сквозь прижатый палец, оттого сердце рокочет заместо того, чтобы стучать. И оттого, господа, всё остальное. На лестницу он подняться не может, задыхается на середине. Спит только высоко, на трёх подушках. Если ложится навзничь, то его начинает душить. К вечеру ноги отекают так, что сапог не лезет. По ночам кашель, и в мокроте, случается, прожилки крови. Но дело тут не в чахотке, как вы, вероятно, могли подумать. И да, вот ещё что. Румянец на скулах при синих губах вы и сами видите. Это тоже указывает на сердце.

А точнее, на проблемы с сердечным клапаном.

В зале стало тихо. Председатель медленно повернулся к больному.

— Матвеев. Правду он говорит?

— Истинную правду, ваше высокоблагородие, — унтер вытянулся, насколько мог. — На подушках сплю, лёжа никак. На лестнице хоть помирай. И сапоги к вечеру… того. Не лезут сапоги.

— Про подушки в скорбном листе есть? — спросил кто-то вполголоса. Письмоводитель зашуршал бумагами и не ответил. Стало быть, этого не было.

— И что же вы предложите, сударь, — румяный уже не улыбался, — коли заслонка, как вы изволите выражаться, обросла? Резать её прикажете?

Резать её научатся не скоро. А потому придётся об этом умолчать.

— Резать нельзя, разумеется. А облегчить можно нынче же, вашей же аптекой. Кровь ему больше не пускать, он и так еле тянет. Соль убрать из еды. Покой. И наперстянка, малыми долями, под счёт пульса. Сердцу станет легче качать, вода с ног сойдёт. Здоровым он не будет, служить ему нельзя. А жить сможет, и не один год, — ответил я.

Старик в парике снял очки и стал протирать их платком, очень тщательно. Румяный глядел в стол. А в заднем ряду, я отметил это краем глаза, кто-то быстро писал.

Старший лекарь поднялся.

— Общество благодарит господина Салтыкова за… любопытную демонстрацию, — слова он выбирал тщательно. — Однако единичный случай наукой не является, посему оснований менять заведённый порядок врачевания общество наше не находит. О чём и будет записано. Заседание наше объявляю закрытым.

Вот так вышло! Диагноз, который они не могли определить за месяцы, уместился у них в слово «догадка». Я поклонился обществу ровно настолько, насколько требовал этикет, и вышел.

Догнали меня уже на крыльце. Немолодой штаб-лекарь, из тех, что просидели всё заседание молча в заднем ряду, взял меня под локоть и отвёл к перилам.

— Оставьте мне трубку, — сказал он вполголоса, глядя при этом на госпитальный двор. — Для себя. Без огласки, сами понимаете. Не могу взять те, которые у всех на виду.

Я достал из-за пазухи свою и подал ему. Он принял её обеими руками, как принимают дорогую вещь.

Ничего страшного, я себе ещё одну возьму. На днях будет готова новая партия.

— Даром даю, — сказал я. — С одним условием: пользуйтесь в своём деле. Записывайте всякий раз, что услышали и что после подтвердилось. Через месяц покажете мне ваши записи.

— Это я могу, — он спрятал трубку в рукав. — Это, сударь, я очень даже могу.

Обратно через наплавной мост я ехал с пустой пазухой и со странным чувством. Может показаться, что нынче я проиграл. Общество не нашло оснований, бумага о том ляжет куда следует, и вскоре поползут слухи, что Салтыкова с его дудкой опозорили на Выборгской стороне. Слухи тут быстро распространяются.