Книга Второй шанс для Лекаря. Том 3, страница 105 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Вы это к тому, чтобы я передал барону?

— Я это к тому, чтобы вы сами знали, и спали спокойно. — Он переставил коня и поглядел на меня без улыбки. — А барону передайте иное. Лучше займите его чем угодно, хоть счетами, хоть перестройкой конюшни. Пока руки заняты, голова терпит.

Совет был дельный, и я отметил его себе на завтра. А Готье помолчал, повертел в пальцах снятую с доски пешку и заговорил о другом, и по тому, как он подбирал слова, я понял, что за этим он и пришёл, а вовсе не за шахматами.

— Раз уж зашла речь о занятых руках… Мне надобен ваш совет, сударь. Лекарский или какой хотите. — Он поставил пешку на стол, ровно посередине между нами. — Я нынче за уроком отобрал у Дмитрия перо, которое он грыз, и услышал в ответ такое, что в иное время стоило бы розги.

— Боюсь даже спросить, что мальчишка мог высказать. Хотя… Зная его характер, догадываюсь.

— Вот-вот, — закивал Готье, обрадовавшись, что нашёл понимающего слушателя. — А Николенька за арифметикой спросил меня, умер ли Серёжа. И я, дурак… ответил ему, что об этом думать не надобно, а надобно решать задачу. Он и решает с тех пор. Молчит и решает, всё подряд, уже и не по уроку. — Готье поднял на меня глаза. — Я умею учить латыни, танцам и географии, сударь. А чему учить, когда в дом пришла война, в моих книгах не написано. Вы лекарь. Вы с чужой бедой всякий день. Скажите мне, как с ними говорить. А то я чиню перья и делаю строгое лицо, и чувствую себя при этом последним трусом.

Вот оно что. А ведь он прав, и прав сильнее, чем сам думает. В моём веке этому учили отдельной наукой, и звалась она детской психологией, а самые простые её правила знал всякий врач приёмного покоя, потому что говорить с детьми врачам приходилось. И порой не только педиатрам.

— Скажу, Лука Осипович. Только уговоримся, что вы дослушаете до конца, потому что с первого слова вам не понравится. — Я снял с доски вторую пешку и поставил рядом с его. — Первое. Не врать. Совсем не врать, ни в чём. Николенька спросил, умер ли Серёжа, и честный ответ тут один. Мы не знаем. Его нет ни в одном списке, мы ждём и надеемся, и он вправе ждать и надеяться вместе со всеми.

— Помилуйте, сударь. Он дитя малое. Такую ношу…

— Дослушайте. Ноша у него уже есть, вы сами её описали. Он молчит и решает задачи. Дети, Лука Осипович, враньё чуют так, как нам с вами и не снилось, у них на это нюх, как у нашего пса Тумана на колбасу. И когда взрослые прячут глаза и говорят «не думай», дитя понимает одно, — объяснял я. — Думают, будто случилось такое страшное, что даже взрослые боятся сказать. И воображение ребёнка дорисует такое, о чём мы бы и не подумали. Так что лично я в таких случаях предпочёл бы правду.

Готье слушал, сцепив пальцы, и не перебивал больше. Лишь кивал.

— Второе. За слёзы не ругать, — добавил я. — Ни Николентку, ни Митю, ни, к слову, себя самого. Дмитрий вам дерзит не от дурного нрава, а оттого, что боится и злится, а показать этого мальчишке нельзя, вот и выходит дерзость. Наказывать его сейчас за это всё равно что наказывать больного за жар. Отзовите его в сторону и скажите прямо, что вы тоже тревожитесь о Сергее Петровиче. Увидите, что будет.

— Признаться ученику, что мне страшно? — Готье поднял бровь. — Меня учили, что учитель для дитяти должен быть скалой.