Книга Второй шанс для Лекаря. Том 3, страница 108 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Отписал… — Барон усмехнулся тяжело. — Ты вот что, Михайло. Ты когда списки читать ходишь, ты уж читай внимательно. До самого конца читай.

Он ничего больше не сказал. Только накрыл мою руку своей лапищей, подержал и убрал.

До утра барон чувствовал себя сносно, а после я отправился на работу.

В Мариинской меня с порога перехватил Никитин, сияющий, с листом в руках.

— Михаил Алексеич, глядите! Наш-то, из дальней палаты, грудной который. Третий день жар вниз идёт, вот, по числам видать! — Он тыкал пальцем в столбики. — Вчера ввечеру тридцать семь ровно. А неделю назад, помните, тридцать девять с четвертью стояло. Идёт на поправку, наука ваша!

Лист у него был веден чисто, столбик к столбику, утро и вечер, и кривая по этим числам вправду шла под уклон. Девятый день болезни. Я поглядел на числа, и что-то мне в них не нравилось…

— Утренний замер был? — уточнил я.

— Сей момент делаю! — Никитин умчался с трубкой градусника.

Фрол, тёрший рядом склянки, проводил его взглядом и тут вдруг решил высказаться:

— Что-то вы слишком уж хитрое задумали. Стеклянного беса под мышку совать! Испокон веков рука лекарская жар знала, и деды знали, и ничего, лечили. А теперь, вишь, столбик им таскай!

— Мы с тобой уже говорили, Фрол. Меньше спора, больше веры. Скоро сам всё поймёшь.

— Виноват, — опустил голову он.

Никитин воротился скоро. И по лицу его я всё понял раньше слов.

— Михаил Алексеич… Тут это… Тридцать пять делений. — Он протянул мне градусник, как виноватую грамоту. — Если по вашим меркам судить, то это ниже здоровой черты. Я дважды перемерил, держал по часам, всё как учено. Он что же это… остыл? Так ведь это хорошо, что жар весь вышел?

Тридцать пять. Ниже здорового, и это после недельного жара.

— Бегом за мной! — велел я.

Больной лежал тихий и с виду мирный. Рука его, когда я взял запястье, была холодная и мокрая разом, лоб в липкой испарине, губы серые. Пульс частил нитками, мелкий, пустой, едва слышный пальцам. Дышал он поверхностно и часто.

Вот ведь зараза… Плохи дела.

В моём веке это звалось кризисом с коллапсом. Грудная горячка, та, что зовётся у нас крупозной пневмонией, на исходе часто меняется разом, в одну ночь. Жар исчезает, температура падает ниже нормы, и вместе с этим у многих начинаются серьёзные проблемы.

Сосуды расслабляются, кровь проваливается, как вода в песок, и человек тонет на сухом месте. Тихо тонет. Он не стонет, не мечется, лежит смирно, и всякая ладонь, всякий глаз скажет о нём «остыл, идёт на поправку, слава Богу».

А он умирает.

— Грелок сюда! — Я уже стаскивал с соседней пустой койки одеяло. — Кипятку в бутыли, обернуть холстом, к ногам и к бокам. Ноги поднять, вот так, валик под них. Фрол! Вина хлебного, полстакана, и мёду туда. Поить по ложке, тёплым. Растирать руки и ноги, к сердцу, снизу вверх. Живо, всё живо!

— А мне что делать надобно? — напрягся Никитин.

— Алексей Степаныч, к пульсу. Считай вслух, каждую минуту объявляй.

— Сто сорок… — Никитин щупал, бледнея. — Сто сорок, и мелкий, еле слышу…

— Слышишь, и то хорошо. Считай дальше. Фрол, вино где?

— Несу, барин, несу!

Полчаса мы воевали за этого тихого человека. Грели, растирали, поили по ложечке тёплым вином с мёдом, и я вполголоса, чтобы слышали только свои, объяснял им обоим, что делаю, потому что случай был учебный, лучше не выдумаешь.