Книга Второй шанс для Лекаря. Том 3, страница 106 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— В скале поддержку ищут. А тут выходит так, что из-за лжи они вам верить перестают. — Я подвинул ему пешку. — И третье, самое простое. То же, что вы мне посоветовали для барона. Дело.

— Это вы к чему?

— Уроки не отменять ни в коем случае, распорядок для дитяти та же скала. А сверх уроков дайте им работу для Серёжи. Пусть Николенька пишет ему письмо. Всякий день по строчке, как умеет, с кляксами. Отправим, как только сыщется, куда. А Дмитрию поручите что-нибудь взрослое, к возвращению брата. Хоть карту тех мест по газетам вычерчивать. Дело мальчишеское и взрослое разом, ему такое впору.

Готье молчал долго. Потом взял со стола обе пешки, поглядел на них и вернул на доску, каждую в свой лагерь.

— Письмо, которое некуда слать… — проговорил он. — А ведь это лучше всякой латыни. — Он выпрямился и наклонил голову. — Я услышал вас, сударь. И вот что я вам скажу. Я за последние годы в основном только других учил. А тут вдруг выучили меня. И я за это благодарен. — Он повернул доску. — Ваш ход, mon ami. И к слову, вы ферзя под боем оставили.

Партию я в тот вечер снова проиграл. И нисколько об этом не жалел. С каждым месяцем я всё ближе приблежался к тому, чтобы одолеть Готье.

Но в шахматах он был пострашнее французской армии.

* * *

Разбудил меня Гришка. За полночь, со свечой, и шептал он так старательно, что перебудил бы и мёртвого.

— Барин… Барин, вставайте. Пётр Кузьмич велят вас к себе. И велели тихо, чтоб ни одна душа…

Барона я нашёл в кабинете. Он сидел в кресле, в халате поверх рубахи, серый, как утренний снег, и держался ладонью за край стола, точно стол мог уплыть.

— Ты вот что, Михайло, — начал он с порога, шёпотом и сердито. — Ты дверь затвори. И это… Ты глянь меня. Оно у меня тут, — он повёл ладонью по груди, — спотыкается. Скачет, как жеребёнок стреноженный. То бухнет, то провалится, то зачастит. Час терплю, думал, отпустит. Не отпускает. И дурно мне, и в глазах туман.

Я уже держал его запястье.

Пульс шёл вразнобой. Удары набегали один на другой, частили, потом проваливались в яму, снова частили, и никакого порядка в этой скачке не было вовсе. Я достал трубку, приложил к его груди и послушал.

Сердце колотилось чаще, чем доходило до руки. На слух ударов выходило заметно больше, чем я только что насчитал пальцами на запястье. Иные его удары были до того пусты, что до запястья просто не добегали.

В моём веке эта картина звалась мерцательной аритмией. Или же фибрилляций предсердий.

Предсердия — камеры сердца — перестают сокращаться и лишь трепещут, мерцают, как рыба на льду, желудочки хватают этот хаос как попало, и сердце из насоса делается чёрт знает чем. Само по себе оно так может стучать часами и днями, только вот сгустки крови в трепещущем предсердии копятся.

И такой сгусток запросто может улететь в голову и вызвать инсульт. И пускать такое на самотёк у человека с его давлением я не имел права.

— Давно скачет?

— С вечера. — Барон глядел на меня исподлобья, и в глазах его стоял страх, который он изо всех сил гнал. — Как списки эти… Ты, Михайло, вот что. Ты Дарье Гавриловне ни слова. И никому ни слова. Ты понял меня? Серёжа воротится, а тут отца уже отпели. Не смей.

— Пётр Кузьмич…

— Не смей, я сказал. — Он выпрямился в кресле, и на минуту сквозь серость проступил прежний вспыльчвиый барон. — Я тебя ночью звал, как вора, не для того, чтоб ты поутру всполох устроил. Лечи так. Могёшь?