Книга Второй шанс для Лекаря. Том 4, страница 106 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Ваше благородие. — Старик наклонился к самому уху барона, но говорил так, что слышал и я. — Нашли. Нашли мы француза вашего.

Меня подбросило изнутри. Барон подобрался весь, разом, как перед командой.

— Где?

— Тут, ваше благородие, недалече. Только вот какая закавыка… — Старик замялся и поглядел на меня. — Взять-то его нынче никак нельзя. Есть проблема.

— Как это нельзя его достать? Где Готье⁈ — барон подался вперёд всем корпусом, и стол качнулся. — Говори толком, Егорыч. Нашли — так брать надобно!

Старик покосился на соседние столы и понизил голос.

— Стерегут его, ваше благородие. Вот в чём закавыка. Ночлежные углы там, при трактире, у самой Московской заставы. Француз ваш там, я его самолично видал через щель, худой, кашляет, на углу лежит третью неделю. Только трактир тот пасут. Двое. Один в зале сидит, чай гоняет с утра до ночи, другой через улицу, в мелочной лавке пристроился. Сменяются. Четвёртые сутки сидят, я считал.

— Так француза же не взяли? — не понял я.

— А они его в лицо не знают, барин. — Егорыч усмехнулся в седые усы. — В том вся и штука. Народу в ночлежных набито по два десятка на угол, бородатые, тощие, кашляют все. Поди разбери, который тут француз. Они и не разбирают. Они сидят и ждут, кто за ним придёт. Явится человек, спросит француза, вот тогда им и лицо, и всё разом.

Я поставил чашку. Вот оно что. Ночлежка эта никакая не нора, где Готье спрятался. Ночлежка эта капкан, и настроен он на нас. Лука Осипович сидит в нём приманкой, сам того не зная, и всякий, кто протянет к нему руку, эту руку и оставит.

— Ефимку кликну, — барон уже прикидывал вслух, по-военному, — возьму троих постарше, кто в деле бывал. Подъедем со двора…

Я молча положил пальцы ему на запястье.

Барон осёкся. Поглядел на мои пальцы, на меня, опять на пальцы. Я считал, глядя поверх его плеча в окно, и лицо держал самое скучное.

— Ты чего это?

— Считаю, Пётр Кузьмич. Не мешайте.

— Тьфу ты, надзиратель… — Он выдернул руку, засопел, отвернулся к окну. Помолчал. — Ну и что насчитал?

— Насчитал, что со двора вы никуда не подъедете. — Я забрал у него из-под руки сухарь от греха. — А подъеду я.

Спорить с отставным полковником делом было пустым, это я усвоил давно. Полковника не переспоришь. Полковнику можно только предъявить его собственный пульс, и пусть он с ним спорит сам. Пульс у Петра Кузьмича после одной только мысли о вылазке пошёл вскачь, и он это почувствовал не хуже меня, потому и засопел.

— Ты-то куда подъедешь? — буркнул он уже без напора. — Тебя эти двое срисуют быстрее, чем меня. Лекарь Салтыков нынче человек известный.

— Известный, — согласился я. — Вот на этом и подъедем.

И я изложил им замысел, который сложился у меня, покуда Егорыч рассказывал про чай и мелочную лавку.

Весь город нынче шепчет, что в Мариинской оспа и что лекарь Салтыков возит заразу. От меня шарахаются в гостиных, мои служители жалуются, что с ними не садятся в трактирах. Страх этот две недели работал против меня.

Пусть один раз отработает на меня.

По оспенной части я имею законное право осматривать ночлежные углы, где люди спят вповалку, на то есть порядок за подписью главного лекаря, и порядок этот я сам же и писал. Осмотр так осмотр. Приедем ночью, с фонарём, в оспенном платье, и я громко, на всю залу, объявлю хозяину, что ночлежные его будут осмотрены по оспенной части.