Книга Второй шанс для Лекаря. Том 4, страница 105 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Под конец он сложил папку и поглядел на меня с любопытством уже человеческим.

— Скажу вам прямо, господин Салтыков. Шёл я сюда по одной бумаге, а ухожу с целой кипой. — Он усмехнулся в усы. — Дело ваше будет доложено и рассмотрено. От себя прибавлю, что доложено оно будет со всеми вашими листами, а листы говорят внятно.

Он уехал, и я понимал, что дело этим не закончится.

Слух пустили в понедельник. Донос вынули в четверг. А перед этим уже успели сыграть свою роль январская проверка, переписанный рецепт и приступ Лемке. Я бы не сказал, что всё это случайность.

Это прицельная стрельба, и бьёт она по календарю, выстрел за выстрелом.

* * *

В субботу барон не выдержал.

Записка его, доставленная мне с утра, была короткой. «Кофейный дом на Невском, что у Полицейского моста, в полдень. Приезжай как есть. Пётр Кузьмич Бутурлин.»

Я прибыл, как и договорились. Барон сидел в дальнем углу, у окна, тучный, важный, в расстёгнутой шубе, и перед ним уже стояли кофейник и тарелка с сухарями. На меня он поглядел с таким удовольствием, что мне сделалось совестно за три недели порознь.

— Садись. — Он сам налил мне кофею. — В дом тебя не зову, знаю, что не пойдёшь, и правильно, что не пойдёшь. А только я, братец, по-стариковски соскучился. Дарья Гавриловна кланяется. Николенька спрашивает, скоро ли ты им новое что покажешь.

— Покажу, Пётр Кузьмич. Дайте с оспой управиться.

— Управляйся. — Он отхлебнул и поглядел на меня поверх чашки. — Худой ты стал, братец. Дарья Гавриловна тебя увидит, заплачет. Она уж и так на всякой службе за тебя свечку ставит, а Настя, слышал я краем уха, вышила тебе закладку в книгу и второй месяц стесняется отдать.

— Отдаст, когда оспа кончится. Скажите, что я закладкам рад.

— Сам скажешь. — Барон хохотнул. — Ишь, через меня он барышням любезности передаёт. — А теперь давай о деле, за которым звал. Счёт у нас с тобой годовой не сведён. Я в твои трубки да градусники деньги клал? Клал. Изволь отчитаться, каково моё вложение живёт.

Я улыбнулся. Вот за это я его и любил. Больное сердце, оспа в городе, а полковник требует баланс.

— Живёт ваше вложение так, Пётр Кузьмич. Градусники Аким Фадеич делает дюжинами, и дюжины эти расходятся по лекарям вперёд работы, очередь стоит на месяц. Трубки слуховые точит прежний мастер, и их берут ещё бойчее. Цену мы держим божескую, но с каждой штуки идёт доля, и доля эта за зиму покрыла ваше вложение с четвертью сверху. Бумаги все есть, велю снять для вас копию.

— С четвертью, — повторил барон со вкусом. — За полгода. А приятель мой Загряжский рысака продал, восемьсот взял и хвастал на весь город. А тут четверть сверху, тихо, на градусниках. — Он погрозил мне пальцем. — Гляди, Михайло. Проведают купцы, каков ты, отобьют тебя у меня.

— Не отобьют. Я дорогой.

Барон захохотал так, что обернулись от соседних столов. Потом посерьёзнел.

— Привилегия твоя как?

— Ползёт по инстанциям, и когда доползёт, не ведаю. Я уж и подгонять перестал, дело пустое.

— А ты и не подгоняй снизу. — Барон отломил сухарь. — Снизу бумаги не ходят, снизу они лежат. Бумагу надобно тянуть сверху, за верёвочку. Дай срок, кончится твоя оспа, я по своим ходам пройдусь…

Договорить он не успел.

К нашему столу, стянув шапку ещё от дверей, спешил старик. Сухонький, прямой, в старой солдатской одежде, и по тому, как он с порога отыскал глазами барона, я понял, что это один из его людей.