Книга Второй шанс для Лекаря. Том 4, страница 27 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Без меди мы ничего не сможем сделать. Для ваших вложений это тупик, — заключил Лемке.

— Нет, не тупик, — недолго подумав, ответил я.

— Как же? Поймите, Михаил Алексеевич, я не знаю, как выкручиваться!

— Зато я знаю, — по моему лицу невольно пробежала улыбка. — И сейчас вам всё поведаю…

Решение пришло мне на ум само. Лучший вариант, чтобы выпутаться из нашей с Лемке ситуации.

И я его озвучил:

— Винокурни, Адам Васильевич.

Лемке поглядел на меня поверх очков.

— Что винокурни?

— Медь, что же ещё? Уже забыли, о чём мы с вами говорили? — улыбнулся я. — Готовая медь, кованая, лужёная. Кубы у винокуров медные и огромные, впятеро против нашего чертежа. Перегонный куб есть перегонный куб, что вино в нём гнали, что мы свою соль гнать станем.

— Погодите. — Он снял очки. — Вы предлагаете варить лекарство в посуде из-под хлебного вина?

— Я предлагаю варить его в меди. А медь не помнит, что в ней было. Вылудим заново, вычистим, перепаяем горловину под наш змеевик.

— Это же… — Лемке пожевал губами. — Это же старьё, господин Салтыков. Битое, латаное, прогорелое.

— А кора у нас какая была? Подмоченная и лежалая. Вы и тогда так же морщились.

Он вздохнул, но всё же задумался. Довод мой попал куда надо. С Лемке всегда приходится спорить, но спорит он по делу. И внедрить ему своё мнение не так уж и трудно.

— С корой вы правы оказались, — признал он неохотно. — Соль вышла чистая, хоть на выставку.

— Вот и с медью выйдет.

— А лужение? Старый куб перелудить надобно, это мастера искать.

— Мастера ищут за деньги, Адам Васильевич. А вот новую медь нынче не сыщешь ни за какие.

— Ну, положим. А где вы его возьмёте, куб винокуренный? Их не на торгу продают.

— Согласен, на торгу не продают, — кивнул я. — А вот когда винокурня разоряется, добро её описывают и продают с молотка. Сейчас ситуация такая. В самый раз для моей затеи. Казна жмёт, винокуры горят один за другим. Где-то прямо сейчас стоит брошенный куб и ждёт нас с вами.

— И как вы его сыщете?

— Бумагами, Адам Васильевич. У меня брат в канцелярии и есть ещё надворный советник в приятелях. Кто разорился, у кого имущество в описи, где торги. Это всё писано на бумаге, надо только уметь спросить.

За ответами я поехал в тот же день.

Надворный советник Балуев выслушал меня в своём кабинете, посреди детского гвалта за стеной, и захохотал так, что гвалт притих.

— Винокуренные кубы! Под лекарство! Нет, ну каков… — Он вытер глаза. — А ведь дело говорите. У меня по департаменту как раз идут дела о недоимках по откупам. Есть один горемыка под Шлиссельбургом. Винокурню казна за долги описала ещё осенью, добро стоит под замком, покупщика нет. Кому оно надобно, разорённое-то!

— Мне надобно.

— Вот и славно. Я вам к пятнице выправлю, с кем говорить и почём казна отдаст. Только упреждаю, Михайло Алексеич. — Он поднял толстый палец. — Кубы там, сказывали, биты. Морозом ли, дуростью ли, а биты. Глядеть надобно самому.

— Погляжу. Битая медь всё одно медь. Пригодится, — заключил я.

Андрей, когда я вечером изложил ему то же самое, отозвался короче.

— Опись пришлю завтра. — Он сделал пометку в своей книжке. — И вот что. На торги сам не езди. Пошли человека попроще, а лучше двух порознь. Увидят, что покупает лекарь из Петербурга, цену вздуют втрое. Разорённое добро любит скучающего покупателя.