Книга Второй шанс для Лекаря. Том 4, страница 31 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Мы учреждаем попечительство о больных, — заговорил я. — Больному, когда он пьёт бульон, всё равно, на чьи деньги куплена говядина — на графские или на купеческие. Для него все жертвователи равны, и различает он их только одним. Кто дал больше, тот больше и помог. — Я поглядел на лист. — Вот и станем писать по-больничному. По величине вклада, сверху вниз. Это и счёту полезно, всякий видит, сколько собрано. И жертвователю лестно, есть куда расти.

Секунду стояла тишина. Потом Гагина рассмеялась первой.

— По величине вклада! — Она обмахнулась веером. — Господа, а ведь это преостроумно. Это по-новому. И знаете, что я вам скажу? Это заставит мужей раскошелиться, как не заставила бы никакая проповедь. Никто не пожелает стоять в листе ниже купчихи!

А Гагина хороша. Я и не сомневался, что она поддержит мою затею. Уж кто, если не она. Ведь она сама совсем недавно была в той же ситуации, что и Ознобишина, и боролась за правду вместе с ней, чтобы поставить Красовского на место.

Дама в лиловом открыла рот. Подумала.

— А каков нынче самый большой вклад? — спросила она совсем другим голосом.

— Пятьсот рублей, сударыня. Отставного полковника Бутурлина.

— Гм. — Она напряглась. — Митенька мой на прошлой неделе продал рысака за восемьсот… Впишите меня пока на триста, а там поглядим.

К концу вечера лист потяжелел вдвое, и Ознобишина стояла в нём четвёртой, а не последней. Гагина, провожая меня, шепнула с весёлой злостью:

— За один нынешний вечер вы, господин Салтыков, перессорили между собой пол-Петербурга, потому что теперь всякая из этих дам поедет домой поднимать мужа на подвиг. И знаете что? Такого оживления мой салон не знал уже очень давно.

А потом ко мне подошёл один из сенатских, сухонький старичок, взял под локоть и отвёл к окну.

— Прекрасное начинание, господин Салтыков. Прекрасное. — Он говорил мягко, глядя в залу. — Помогаете отечеству. И это дорогого стоит. Но я тут поглядел проект устава… И не могу не отметить одну ошибку.

— Какую же? — поинтересовался я.

— Вот это — «для лечения воинов, от Аустерлицкого дела пострадавших» — вычеркните.

— Зачем? Мы ведь именно им и помогаем.

— Им, им. — Старичок покивал. — Только, милостивый государь, дела Аустерлицкого, как бы вам сказать… Его ведь не было. То есть было сражение, и было оно, по официальному слову, неудачно для союзников по вине австрийцев. А поражения русского оружия не было, и быть не могло, и бумага, в коей столичное общество собирает деньги на его жертвы, есть бумага… неудобная. Её станут читать не так, как вы писали.

Я хотел спорить. И за те две секунды, что набирал воздух, понял всё сам.

Я едва не наступил на политическую мину. В моем родном веке про Аустерлиц писали в учебниках открыто, но сейчас, в начале тысяча восемьсот шестого года, петербургские газеты усердно лепили из сокрушительного разгрома «неудачный маневр по вине союзников-австрийцев». Александр Первый был смертельно уязвлен этим позором, и любое официальное упоминание «жертв Аустерлица» воспринималось наверху как прямая измена и плевок в сторону императорского самолюбия.

А старик, с которым я веду беседу, мне не угрожал. Он объяснял, как устроен мир, в котором мне жить. Упрись я — и устав завязнет в утверждениях на полгода, дамы отхлынут, испугавшись неудобного, и сто пятьдесят восемь человек в моих палатах будут есть пустые щи, покуда я воюю за слово в бумаге. Правда в уставе не вылечит никого. Деньги вылечат.