Книга Второй шанс для Лекаря. Том 4, страница 32 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Ваше превосходительство. — Я наклонил голову. — Благодарю за отеческое слово. Напишем просто. «В пользу бедных больных, в заведении призреваемых». Так годится?

— Так превосходно. — Старичок просиял. — И поверьте старику, больным вашим от этого хуже не станет.

Не станет. Бумага смолчит. А сто пятьдесят восемь человек останутся в палатах, и лечить их будут на эти самые деньги, и им, как и бульону, всё равно, что написано в уставе.

Проигрыш это был или выигрыш, я так и не решил. В моём веке это звалось компромиссом.

И под конец того вечера мне почему-то вспомнился человек, с которым я на компромиссы больше никогда не пойду.

И именно к нему я направлюсь завтра.

* * *

Званцева я встретил на другой день, в коридоре у канцелярии, и на этот раз не прошёл мимо.

— Николай Андреевич. На два слова, — сухо позвал я.

Он обернулся с обычной своей полуулыбкой.

— Весь внимание-с.

— Хочу вас поздравить. Бумага ваша дошла. Легла в правлении на стол, аккурат рядом с донесением Робека и с ведомостью Штосса.

— Не понимаю, о чём вы-с. — Он поправил обшлаг. — Я бумаг не писал-с. А ежели кто и написал, так, стало быть, имел усердие к казённому интересу.

Усердие. Хорошее слово, запомню.

— Сейчас я вам кое-что разъясню. — Я подошёл на шаг. — Вот вам итог, чтобы вы не тратились на справки. Разбирательства не будет. Порядки введены по всей больнице. Попечительство учреждено, книга заведена, жертвователи расписались. Ваша бумага сработала, Николай Андреевич. Только не туда, куда вы метили.

Полуулыбка держалась, но глаза сделались внимательные.

— Ежели вы намерены жаловаться-с…

— Жаловаться я не намерен. Я намерен сказать вам одно, и скажу без свидетелей, по-соседски, как вы любите. — Я поглядел ему в лицо. — В этих палатах лежат полторы сотни людей, привезённых с войны. Ежели бы ваша бумага сработала, куда метила, их перестали бы мыть, брить и поить, и часть из них отправилась бы на тот свет. Вы это прекрасно знали, когда писали. И писали всё равно.

— Громкие слова-с…

— Последнее. — Я не дал ему договорить. — Считайте это не угрозой, а прогнозом: я по ним мастер. Вы ошиблись в одном, Николай Андреевич. Вы привыкли, что вам вечно всё сходит с рук. И, к вашему несчастью, этому скоро придёт конец.

Я оставил его стоять у канцелярии и пошёл к палатам, и по дороге додумал то, чего ему знать не следовало.

Первый шаг был сделан. Не бумагой, словом, но сделан. А главное я знал теперь твёрдо. Они с Красовским разошлись — и это была их ошибка и моя удача. Вместе они держали друг друга, как держатся друг за друга два пьяницы, чтобы дойти до домов.

Порознь каждый из них просто человек со своими грехами и своими слабыми местами. У Красовского это деньги и практика, и по ним я уже бью, сам того не пряча. Слабого места Званцева я покуда не нашёл. Но у людей, которые пишут доносы даром, оно есть всегда, и оно всегда одно. Такие люди что-то о себе прячут. Найду что.

По одному я их и задавлю.

* * *

Рассвет одиннадцатого дня болезни я встречал у изголовья Ефима.

Он вторые сутки держался на дне. Жар стоял под сорок, пульс мы со стариком удерживали камфорой, и к утру Ефим затих, вытянулся и дышал часто и мелко, как загнанная птица. Скопин-старший сидел по ту сторону, с часами в руке, и губы его шевелились. Считал ли он пульс, молился ли, я не спрашивал.